 Switch to Russian | Help | Affiliate program |
 |
Basket | Wish list |  March 10, 2010 |
 |
 |
 |
 |
 |
2/19/2010 1:28:20 PM Кот-вегетарианец на русском подворье На православный то ли погост, то ли подворье, расплескав все лужи и сломав джип, заявляется с требованием сатисфакции авторитетный бизнесмен Павел Николаевич (Сергей Пускепалис): с хозяйкой подворья монахиней Екатериной (Ксения Кутепова), в миру Тамарой, этого любвеобильного мужчину связывало что-то личное. На погосте, меж тем, разворачивается следующая колоритная картина. Артель бомжей в плату за постой лениво достраивает деревянную часовню, охотно опустошая, при финасовой поддержке гостя, водочный и колбасный ассортимент местного сельпо, несмотря на пост. В коровнике живет просветленный бородач с рыжим котом-вегетарианцем. По двору бродит сердитый раскаявшийся человек с криминальным прошлым. А каждые десять минут настроение всем поднимает сирота-послушница — шикарная барышня с кустодиевскием бюстом (Ольга Попова), без пяти минут медик. Отношения этих людей между собой и сатисфакция Павла Николаевича, назревающая с приближением весны, и составляют, собственно, основную интригу фильма. С первых же кадров "Скоро весна" Веры Сторожевой навевает не то, чтобы тревожное дежа-вю, скорее — удивление от знакомого пейзажа и населяющих его зверей с людьми. В "Путешествии с домашними животными", бравшем фестивальное золото в 2007-м, главная героиня жила на тех же выселках, каталась на дрезине с коровой и козой, и тоже отстаивала в себе независимую женщину перед одним любвеобильным типом, чтобы, в конечном итоге, усыновить детдомовца. В новом фильме выселки (грустная русская провинция), и время года (канун весны) абсолютно те же, только домик путевого обходчика сменил теперь погост, а его хозяйка (вновь в исполнении Ксении Кутеповой) постриглась в монахиню Екатерину. На погост, заметим, ее привела та же, что и в "Путешествии", трагедия бездетности, притом кустодиевская барышня — послушница-медик — в свою очередь повторяет поступок героини Кутеповой в предыдущем фильме: крепкому Павлу Николаевичу она предпочитает беглого солдатика — тоже, в общем-то, ребенка, о котором нужно проявлять материнскую заботу. Таким образом вполне светский тезис Сторожевой, заявленный еще в "Небе, самолет, девушка", что мужчина, при всех удовольствиях и преференциях, вещь в хозяйстве бесполезная и инфантильная, в новом фильме становится почти религиозным. Но "Скоро весна" — не самоповтор режиссера "Путешествия", а скорее вариация обретенной наконец-то темы. Сторожева, поняв в 2007-м, что после многих лет эклектики взяла наконец-то собственную ноту, в новом фильме решила развить ее в аккорд. Звучит аккорд также душераздирающе, как украшающая саундтрек пронзительная шукшинская гармонь, но, к сожалению, в некоторый ущерб мелодии. Так, если в "Путешествии" число ключевых героев, за вычетом ненужного мужчины, стремилось к единице, то есть к соло женщины, обретшей собственную душу, здесь их уже целая толпа, и камера, рискуя вылететь в расфокус, с одинаковым интересом всматривается то в отросшую щетину Пускепалиса, то в иконописный лик Кутеповой, а он прекрасен, то в пышнощекую Попову, тоже, надо сказать, хорошенькую, не зная, на ком остановиться точно. Кого выслушать. В пределах одного погоста этим душам тесновато точно, а на подходе еще и бородач с котом, и целая артель бомжей и раскаявшийся человек с криминальным прошлым, и даже капитан милиции. Впрочем, ближе к финалу фильм сам осознал, как же ему было тесно, вернув одного из героев на погост с вырезанной опухолью мозга. "Удалили лишнее", спокойно скажет этот полностью выздоровевший человек, снимая над бинтами шляпу. Действительно, велика русская душа, тут ухаживающая за солдатиками, там усыновляющая, здесь удочеряющая, требующая срочно сатисфакции, закусывающая водку колбасой в Великий пост и разговаривающая с котом-вегетарианцем. Хотелось бы как-то сузить. Не в жизни, конечно, а в кино. 1/17/2010 4:45:15 PM Певшая от имени молчащих Она родилась в бывшем Екатеринбурге, и родители назвали ее Екатериной, может быть, из духа противоречия, потому что город тогда носил имя одного из главных большевиков, виновных в убийстве царской семьи, – Якова Свердлова. И характер у нее был такой же – сплошной дух противоречия. Но так длинно – Екатериной – ее никто не звал, все – Катей. И подписывалась она: Катя Яровая, хотя, наверное, ее поддразнивали как однофамилицу героини из знаменитой некогда пьесы Константина Тренева «Любовь Яровая». Но вряд ли бы Катя нашла общий язык с молодой учительницей, ставшей несгибаемой большевичкой: у Кати в отличие от нас, шестидесятников, уже не было иллюзий насчет «комиссаров в пыльных шлемах». А если бы ее муж, отец их единственной дочки, режиссер Валерий Рыбаков, и поставил эту пьесу, то, скорей всего, из авторской героики сделал бы нечто трагико-пародийное, как это сейчас повелось, хотя кто знает… Себя она описывала с достаточным чувством самоиронии, едко, но гордо, независимо. Некоторые поэты из Катиного поколения упражнялись в высокомерном стебе по поводу наивных иллюзий нашего поколения. Но у поколения Кати так же, как у нас, оказались свои разбитые иллюзии. Она надеялась, что как только не станет высмеянных ею ЦК, цензуры, однопартийной системы и социалистической экономики, то жизнь сразу волшебно переменится. Свое поколение Катя называла поколением семидесятых. Они были из другого измерения, чем мы, шестидесятники, и в этом не виноваты. Они не пережили ни радости Победы, ни энтузиазма целинников, ни ошеломившей, но и обнадежившей многих речи Хрущева против Сталина, ни вспышки раскрепощения на фестивале молодежи, ни восторга при взлете Юрия Гагарина, ни бескорыстной романтики Братской ГЭС – первой гигантской стройки, где не работали заключенные, ни воодушевления тысяч слушателей поэзии на стадионах… Семидесятники созревали в годы тошнотворной скуки, диссидентских процессов, оккупации Чехословакии, войны в Афганистане, параноидального выискивания цензурой малейших аллюзий. Мы успели прорваться в крепость соцреализма и вели там уличные бои, но для семидесятников крепостные ворота были накрепко заперты изнутри недремлющими стражниками. Дух противоречия заставил Катю писать стихи, которые нельзя было напечатать, но их можно было спеть. И она взяла в руки гитару. Конечно, петь что хочется позволительно было только по квартирам. Возникло даже словечко «квартирник», означавшее концерт у кого-нибудь дома. Так, кстати, начинали как исполнители и Александр Галич, и Владимир Высоцкий, и Булат Окуджава, и Новелла Матвеева. Авторские песни, не всегда совершенные, но царапающие сердце, постепенно пересиливали блатные песни и вагонные романсы своей искренней сопричастностью с теми, кто поет, а иногда эзоповской или прямой политизированностью. Гитары слышались в поездах и общежитиях, а у костров, на целине и в тайге, это было всенародное подполье на свежем воздухе. С ним никакая цензура ничего не могла поделать. В книге «И возвращается ветер…» Владимир Буковский, сидевший за инакомыслие, пишет: «И уж раз зашла речь о памятниках, то нужно еще поставить монумент человеку с гитарой. Где, в какой стране скверные любительские магнитофонные записи песенок под гитару будут тайно, под угрозой ареста распространяться в миллионах экземпляров?..» Я люблю свою песню «Хотят ли русские войны?..» и никогда от нее не отрекусь, но она могла искренне звучать только тогда, когда и была написана, – до того, как мы гусеницами танков переехали надежды на социализм с человеческим лицом в Чехословакии, до бессмысленной войны в Афганистане… И мне, конечно, было горько услышать Катину песню, которую она спела перед ранеными «афганцами» в Узбекистане, перенеся мой рефрен из контекста «оттепели», в которой родилась песня, в ситуацию государственного нервозного агрессивничанья ценой человеческих жизней. Но я не обиделся на Катю, потому что у нее была не издевка, а боль. Она ведь написала: «Но зато я знаю, где душа, – Там, где боль от нашего прощанья». У нее был именно такой, может быть, единственно человечный подход к людям и вообще к жизни. «Бросают их в десант, как пушечное мясо. Кто выживет – тому награды и почет. Пока мы тут сидим, пьем чай и точим лясы, Сороковая армия идет вперед! Идут обратно в цинковых гробах, В медалях, звездах, знаках, орденах. «Хотят ли русские войны? Спросите вы у тишины…» Если так не написал я сам, спасибо, что это сделала она. Лучшей политической песней Кати я считаю «Песню про мое поколение». Она не побоялась сказать своим ровесникам невесело упрекающую их правду о том, что они не смогли в удушающее безветрие наполнить паруса времени своими дыханиями. Она не побоялась пристыдить их за отсутствие энергии гражданского сопротивления. Она оказалась единственным поэтом, кто написал свое семидесятническое мучительное «Печально я гляжу на наше поколенье…» и обнаженной искренностью и мужеством оправдала само существование семидесятников. Она рисковала, когда писала сатирические стихи о льстивом принятии Брежнева в Союз писателей за мемуары, накатанные за него, иронические реквиемы хоронимым друг за другом вождям, гневную песню о кровопролитии в Сумгаите… В Литинститут на защиту диплома Катя пришла с гитарой и спела его. Но гитара, для которой она сочинила более трехсот песен, дававшая ей счастье петь и в наших, и в американских аудиториях, где у нее тоже нашлись настоящие друзья, все-таки не сумела защитить ее от тяжкой болезни. Друзья – и в России, и за рубежом – делали всё, чтобы ее спасти. «Мой круг друзей, спасительный мой круг…» Но спасти ее не удалось. А гражданский и поэтический подвиг Кати Яровой в том, что она пела от имени молчащих. Из антологии Евгения Евтушенко «Десять веков русской поэзии» 1/14/2010 12:25:23 PM Все это летит кувырком на наших изумленных глазах... Что я имею в виду под "варварством"? Ничего негативного. В нем есть резерв новых сил и стимулы для развития. Но оно ниспровергает все привычные устои так называемой культуры. И воздвигает свои. Культура считалась продуктом людей искусных и образованных. К ней нужно тянуться, до нее нужно дорастать, повышая свой культурный уровень до общепризнанных стандартов. Гуманизм входил в нее базовой частью: трудно было вообразить культурное явление, направленное против человека и его моральных ценностей. Искусства облагораживали жизнь - воздвигали ее на котурны, добродетели и пороки делали рельефней, чем они есть. Улицы говорили языком поэзии, романтики, высокой трагедии. Культуре нужно было учиться. Не только производству явлений культуры, но и ее восприятию. В ней было множество священных коров, априорно признанных эталонными. Все это летит кувырком на наших изумленных глазах. Когда рухнул СССР и страну затопила волна отрицания прошлого, обрушились авторитеты - "священные коровы". Входивший в моду режиссер Кирилл Серебренников заявил, приступая к постановке "Мещан", что не смотрел и не хочет смотреть спектакль Товстоногова - высшую точку, до которой поднимался русский театр. Ему был важен жест: я тот кот, что гуляет сам по себе! Игра в "варварство" помогает ощутить себя в свободном полете. Еще несколько лет назад сетовали: искусство не смотрит дальше Садового кольца! И вот молодые режиссеры дружно ринулись подальше от московских реклам - в Коктебель ("Коктебель"), в Златоуст ("Игры мотыльков"), в воинскую часть ("Солдатский декамерон"), в черт-те куда ("Свободное плаванье"), а если снимают Москву, то такой "спальный район", в котором и бодрствовать страшно ("Сумасшедшая помощь"). На экранах стало мрачнее - жизнь за пределами Садового кольца воспринималась как "чернуха". А тем временем уже сложилась новая драматургическая школа на Урале с лидером в лице Николая Коляды. Из Екатеринбурга приходят самые репертуарные пьесы, их ставят в стране и в мире. Сигарев стал первым русским драматургом, получившим британскую награду Evening Standard. Практика театра быстро проникает в кино. Уральский акцент в кино уже отмечен Гран-при Венеции ("Первые на Луне" Алексея Федорченко), Гран-при "Кинотавра" и фестиваля в Португалии ("Волчок" Василия Сигарева). Его родовая черта: самая первичная культурная закваска. Его главный посыл: я не знаю и не хочу знать законов искусства, я полагаюсь только на интуицию. Его интуитивная цель - показать: "всюду жизнь". В этой жизни оказалось больше правды. И, что удивительно, света. "Волчок" являет собой чистейший образец торжества такой художественной интуиции - неотесанной и не терпящей огранки. Образец, не замутненный ни знанием образцов, ни трепетом перед авторитетами. Сигарев может заявить, что Шекспир ему неинтересен, а Чехов кажется снобом. Хочет быть независимым. Имеет право: его "Волчок" сделан на том уровне профессионализма, какой не снился многим профи. Есть убойная фраза Фаины Раневской. Некая девица призналась, что Джоконда не произвела на нее впечатления, Раневская ответила: "Милочка, эта дама так стара, что сама выбирает, на кого производить впечатление". Фраза точная, как сама истина. Но эта истина отменена. До искусства более не нужно "дотягиваться". Его нужно видеть в себе и создавать по своему разумению, не оглядываясь назад. На том стоит "новое варварство". На пресс-конференции Сигарева спросили, считает ли он себя последователем Робера Брессона, а "Волчок" - вариантом "Мушетт". Из ответа было ясно, что это имя он слышит скорее всего впервые. Из фильмов, на которых он рос, он назвал мне "Спартака", "Калигулу", "Однажды в Америке" и "Иди и смотри" - диковинное сочетание. Но из примерно такого же набора (исключая разве что картину Климова) вырос Тарантино, тоже не знающий некоторых базовых категорий, но от этого только выигравший. Несомненный адепт "нового варварства", произраставшего в мусоре видеолавок. Сигарев рассказывает, что рос в Верхней Салде и в театр впервые попал в Екатеринбурге - на премьеру своей пьесы. Я спросил, как можно написать пьесу, не зная театр и его законы. И осекся: законов Сигарев не признает. Законы - странность: они только сковывают автора.И это правда. Любой творец ломал стереотипы, которые были кем-то узаконены, а потом оказывались хламом. Другое дело, что лучше разрушать не вслепую и не весь мир сразу. Но интуиция более естественна для художника. А интуиция у этой компании, судя по всему, безошибочная. Откуда-то из земли добытая - той, где они выросли и живут. Возможно, это качество и почуяли театры мира, когда вдруг стали наперебой ставить диковинные, на взгляд корявые, но невероятно притягательные пьесы, где не поддается переводу текст, но не требует перевода новая универсальная правда. Свой художественный мир Сигарев складывает из впечатлений своей жизни. Как и его учитель, Коляда умеет слышать голос улицы - именно уральской, с упертыми, жесткими, замкнутыми интонациями людей "глубинки". Не Екатеринбурга даже с его мощными культурными традициями, а той же Верхней Салды или Нижнего Тагила - городов заводских, неизнеженных. В эту речь естественно вошел мат, он шокирует зрителей и заставляет снова думать о правомерности "чернухи". Но это не магнитофонное производство, а тоже - поэтика, литература. Так, как говорит "волчок", не говорят в жизни - только у Сигарева. И только он знает, как в этой корявой речи смогло угнездиться чувство щемящей незащищенности и абсолютного одиночества в мире, откуда выкачана любовь. Есть принципиальное различие между "новым варварством" и классической драматургией - будь то Арбузов, Розов или Чехов. Там в основе - муки самоанализа, выраженные вербально, на интеллектуальном уровне. Вопрос: "Почему мы такие?" - был ключевым. У "новых варваров" самоанализ отсутствует, герои вопросами не задаются. Интеллект выкачан вместе с любовью, люди движимы инстинктами. Образы животных постоянно являются в прямой параллели с миром людей (хряк в "Сумасшедшей помощи", задыхающиеся волчата в "Волчке"). Диалоги перестали быть средством передачи идей, в них не движется мысль. Прежняя драматургия почти без потерь использовалась радиотеатром, из драматургии новой радиотеатр не построишь. Ее открытие - в способности вызывать сочувствие на первичном, животном, неформулируемом уровне. "Варвары" нащупали нерв зрительского организма, который прежде дремал. "Волчок" Сигарева действительно способен совершить переворот в душе. Исполнительница главной роли Яна Троянова рассказывает, что особенно сильно фильм действует на мужчин: они порываются тут же звонить детям. На вопрос, верят ли авторы, что кино может делать людей лучше, Троянова и Сигарев уверенно отвечают: конечно. "Если хоть на четверть часа человек вспомнит о долге перед детьми, уже стоило делать картину". Сигарев не знает, что модно было бы ответить прямо наоборот. И хорошо, если не знает. Еще лучше, если знает, но моду игнорирует, как Чехова. Совершенствует мир как может и как умеет. Валерий Кичин 1/14/2010 12:15:27 PM Волчок Я давно хотел снимать кино. Была бы возможность прийти в кино сразу, я бы пришел сразу. Кино мне ближе, потому что в театре, если честно, почти всегда мне бывает скучно. Фильмов поэтому я смотрю намного больше, чем спектаклей. Вообще первый раз в театр я попал на премьеру собственной пьесы – и как-то сразу разочаровался. Но театр дает уникальный опыт – метафоричное мышление. В театре невозможно просто поставить стол и посадить за него людей разговаривать, нужно придумать форму, рассказать все определенным языком. От этого в фильмах театральных режиссеров Кирилла Серебрянникова, и Ивана Вырыпаева – «Эйфория», «Изображая жертву», «Юрьев день» – много театральных ходов. Порой даже чересчур много для кино. Когда я приступал к работе над фильмом «Волчок» я не знал только, в какой последовательности кричать «Мотор! Камера! Начали!», остальное не было для меня неожиданностью. Конечно, я готовился: читал книги о кино, снял короткометражку как режиссер, оператор и монтажер. По ходу работы над фильмом я тоже учился, менялся, особенно на этапе монтажа. Я стал менее сентиментальным, каким часто бывал в пьесах, стал меньше заигрывать со зрителем. Есть фильмы, которые трогают, умиляют, выжимают из тебя слезу, но ты понимаешь, что все это обычная спекуляция. Надеюсь, нам этого удалось избежать. Я сознательно не хотел делать чернушный фильм, задача была добиться ощущения воспоминаний о детстве, таких странных обрывков. А детство, какое бы страшное оно ни было, не может быть черно-белым – ты все равно будешь помнить его ярким и красивым. Также, чтобы меньше привязываться к быту, у главных героев нет имен, и они почти не говорят, по крайней мере, они не говорят ни о чем значимом. Это жизнь, детство, воспоминание, которого вроде и не было. Когда мать в конце возвращается, становится понятно, что она не только свою, но и жизнь своей дочери умудрилась утянуть за собой. Вообще, каждый раз, когда я пересматриваю фильм, я нахожу в нем новые смыслы. Рассказывая какую-нибудь историю, я никогда не думаю, о чем она, - пусть каждый зритель сам для себя это решит. Единственное – я надеюсь, что этот фильм даст понимание людям о любви, не любви, плохом и хорошем». Яна Троянова... да, вот она и рассказала мне все это. Рассказала мне о событиях и ощущениях своего детства и буквально заставила написать этот сценарий. Образно выражаясь, заставила. Она заразила меня этой идеей и очень помогала во всем – во время подготовки она была самым главным человеком. Мы вместе ездили выбирать натуру, вместе отсмотрели пять тысяч девочек. Сначала она была моей актрисой в спектакле «Черное молоко», а потом стала моей женой. Тогда еще, когда нас выгоняли с этой пьесой разных театров, она единственная два года бегала со мной с этим спектаклем, пока мы его в итоге не поставили 12/22/2009 11:07:51 AM Самарский областной суд рассмотрит иск прокурора области... Самарский областной суд рассмотрит иск прокурора области о признании экстремистским художественного фильма "Россия 88". Как сообщил в эфире радиостанции "Эхо Москвы" режиссер Павел Бардин, истец требует "конфисковать из гражданского оборота" все копии фильма и запретить его на территории страны. "Основанием стала экспертиза, которую проводил Самарский госуниверситет. У меня к ней есть очень много вопросов. Инициатива исходила от УФСБ по Самарской области, которое где-то обнаружило пиратский диск (я уверен в этом, поскольку других нет) и опросило каких-то двух неизвестных мне граждан, которые подтвердили, что содержание фильма является экстремистским", - рассказал П. Бардин. "Как оптимист, я надеюсь, что это просто недоразумение. Мы едем туда выяснять, недоразумение ли это", - добавил режиссер. Вместе с ним на суде будет присутствовать сопродюсер фильма, сыгравший главную роль Петр Федоров. Адвокатом выступит другой сопродюсер Гия Лордкипанидзе. "Странно одно: как компетентные и уважаемые люди с высшим образованием могли перепутать позиции персонажей фильма с позицией авторов, которая явно антифашистская и антиэкстремистская", - отметил П.Бардин. Он подчеркнул, что "все авторы и продюсеры фильма чтут главный закон нашей страны". В рамках прошедшей вчера церемонии вручения 12-ой Национальной премии кинокритики и кинопрессы "Белый слон" работу Павла Бардина признали "Событием года". Также в этом году фильм "Россия 88" был включен в программу "Панорама" Берлинского кинофестиваля, где получил высокие оценки критиков и был хорошо принят зрителями. На фестивале кинематографических дебютов "Дух огня" в Ханты Мансийске картина удостоилась специального приза. Кроме того, фильм был включен в программу фестиваля "Кинотеатр.doc", однако его показ отменили по неизвестным причинам. 12/11/2009 8:55:55 AM Любите внуков, они отомстят вашим детям 20 марта в Доме кино состоялась премьера картины режиссера Сергея Снежкина "Похороните меня за плинтусом". Фильм снят по мотивам одноименной повести Павла Санаева. В главных ролях – Светлана Крючкова, Алексей Петренко, Мария Шукшина. Книга, номинированная на премию Букер, вызвала интерес и признание множества читателей разных поколений. Посвященная Ролану Быкову (отчиму Павла Санаева) и рассказывающая о непростых отношениях в семье народного артиста Всеволода Санаева, книга автобиографична и очень искренна. У каждого героя есть свой реальный прототип, но фильм, как впрочем, и книга, не из категории скандальных подробностей из жизни звезд, а отдельное, не привязанное к конкретным личностям, целостное художественное произведение. Упоительно тонкое и лиричное. Исповедь человека, дошедшего до крайней степени откровенности, фильм передать не смог. "По мотивам" здесь ключевое слово. Что-то добавили, многое убрали, что-то растянули, что-то сократили. В общем, зрители, читавшие повесть и трепетно к ней относящиеся, будут разочарованы. У тех же, кто повесть не читал, останется чувство недосказанности, которое приведет их или к прочтению первоисточника, или прослушиванию аудиокниги, записанной автором, или просмотру спектакля в театре "Балтийский дом". Так что цели просвещения масс фильм, безусловно, послужит. Несмотря на присутствие нескольких основных персонажей, из всего фильма остаются в памяти только два героя: мальчик Саша Савельев (дебют в кино Саши Дробитько, отобранного из 300 петербургских первоклассников) и его бабушка (Светлана Крючкова). Родители, предполагаемые несчастными, в исполнении Марии Шукшиной и Константина Воробьева запоминаются только комически страстным и безнадежным танго, исполняемым под аккомпанемент хита "Разноцветные ярмарки" Марыли Родович. Но и этот танец смотрится исключительно как вставной номер. Страдания матери, лишенной возможности видеть сына, с экрана не передаются, более того беспомощность и вялость героини Шукшиной с какого-то момента начинают раздражать. Долгожданное же воссоединение матери с сыном воспринимается не как светлый счастливый конец, а как безвыходная ситуация (кто еще после смерти бабушки сможет присматривать за ребенком). Одновременно удовольствием и разочарованием служит образ Светланы Крючковой. Удовольствие от прекрасной игры, ярких сочных красок, срывающих многократные аплодисменты. Разочарование из-за того, что "разыграться" в пространстве, созданном режиссером, негде. По этой же причине некоторые сцены кажутся нарочитыми и утрированными, а сцена телефонного разговора – откровенно затянутой (в зале она сопровождается подсветкой мобильных телефонов заскучавших зрителей). Поданная дозировано, фрагментарно, она могла бы стать подлинной кульминацией и поставить фильм в ряд глубоких социальных драм. Но никакой пронзительности мы не найдем. Одна растянутость. Образ, созданный Крючковой, – "сумасшедшая бабушка", до безумия любящая своего внука. Это о таких бабушках Жванецкий написал "Давно родились, много помнят и все работают, работают, работают, работают. Наше старое солнце". Страшная жизнь, в которой отразилась вся история нашей страны, – война, потеря ребенка, близких, несложившаяся, а такая возможная карьера актрисы, и личная жизнь – все это огрубило ее, но чувство любви, неизбывной и умопомрачительной не уничтожило. Что осталось у нее кроме этого мальчика? Кому она еще также жизненно необходима? И отсюда такая энергия и сила (чего стоят каждодневные разъезды по врачам во имя "спасения" ребенка). Она, старая уже женщина, гораздо деятельнее, чем ее никчемная и хнычущая (по фильму) дочь. Любовь ее из категории "сверх" и "гипер", потому обретающая такие удушающие для её объекта формы. Мучает, терзает, терроризирует, но любит. Больше жизни. Борется за свое дохлое, как ей кажется, еле держащееся на ногах счастье, и погибает в этой борьбе. Этот образ оказался неподъемным для фильма, а измененный финал истории так и не дал ему воплотиться в полной мере. Жаль. Отдельным настораживающим фактором в фильме является пресловутый и вечный "еврейский вопрос". Как-то уж очень много намеков на этот счет присутствует на экране; в книге ничего подобного нет. Оставим это без комментариев. Финал – отдельное большое разочарование. История, обреченная на зрительские смех и слезы в идеальном их соотношении обрывается здесь какой-то непонятной меркантильной концовкой. Анекдотическая и потому страшная картина того, как у еще не зарытого гроба возникают мысли о разделе имущества покойной – это финал какой-то другой истории из наших будней, опровергающий все то, что было "от бабушки", он нелогичен и неприятен. Впрочем, несмотря на все это, фильм посмотреть стоит. Один раз и дома, за чашкой чая, в семейном кругу, с воспоминаниями и пояснениями для младших поколений прямо по ходу картины (так, например, слезы матери по поводу последних порванных колготок, сравнимые с горем от невозможности увидеть сына, требуют для поколения NEXT отдельного комментария). Фильм заставит поностальгировать, посмеяться, погрустить. Всего понемногу и ничего в полной мере. Главное достоинство – текст, с которым после просмотра кино непременно появится желание познакомиться. А это уже немало. Эмилия Деменцова 12/9/2009 9:49:10 PM Запрещённая реальность «Запрещённая реальность» – очередная попытка отечественного кинопрома произвести на свет блокбастер на западный манер. Собственно, это экранизация фантастического романа Василия Головачева «СМЕРШ-2» из чего можно логически заключить, что, во-первых, это полностью коммерческий проект в своём худшем проявлении, а во-вторых, очень редко, когда из столь корыстных мотивов у создателей выходит фильм, после просмотра которого не сожалеешь о впустую потраченном времени. Сразу скажу, что сюжет «Запрещённой реальности» удивительным образом прошел мимо меня, хотя я смотрел фильм с первой до последней секунды. С самого начала я не смог разобрать текст вводящий зрителя в курс дела, потому что он утопал в обилии спецэффектов. Несомненно, задумка режиссёра всегда очень важна, но куда важнее то, как эта режиссёрская мысль прочитывается с экрана. Поэтому чаще всего вина за все недоразумения, связанные с «увиденным» полностью лежит на режиссёре, не сумевшем использовать столь богатый киноинструментарий в своей работе. Так вот теперь о том, каким предстал передо мной сюжет. Герой Игоря Петренко – суперагент Матвей, истекая кровью, выполняет задание на самолёте, летящем над хвойными просторами нашей несколько исковерканной футуристами родины. Видимо уже прикончив к тому моменту всех гадов, Матвей пытается посадить самолёт. К несчастью он вываливается из него и падает сквозь еловые ветки, почти как Винни-Пух в мультфильме. Пока супергерой латает раны в избушке нашедшего его старичка, злодеи захватывают мегаполис. Информацию о главном злодее я решил взять с официального сайта, чтобы ничего не напутать: «Георгий Курыло — бывший полковник контрразведки, напарник Матвея Соболева. Носитель «проекции» Конкере, ради власти способный на всё. Кандидат в президенты России». Это такая вот легенда. На деле же мы видим Александра Балуева, разыгрывающего из себя такого невероятного злодея, которым завладела какая-то коричневая гадость, похожая на огромный колючий куст. И вот от этого куста Георгию ну просто спасу нет. И, к примеру, сидит он себе смотрит телевизор, никого не трогает. Вдруг из стены какая-то штуковина невероятных размеров пронзает Георгию грудь, лопочет что-то невнятное сквозь густую массу эффектов и исчезает. И так каждый день. Чтобы эта штука отстала, Курыло идёт с ней на сделку и решает посвятить всё своё свободное время порабощению страны. Естественно не перевелись ещё добрые люди на земле, которые со злодеем не согласны и всячески хотят ему помешать. Это организация СтопКрим, возглавляемая Горшиным. «Горшин — комиссар «Стопкрима», посвящён в тайны Внутреннего Круга человечества и отлучён от Круга Светлыми иерархами за подверженность человеческим эмоциям. Способен усилием воли переходить в состояние сатори - просветления, что позволяет ему мгновенно пересекать пространство и вести бой на принципиально другом уровне». Собственно этим светлым иерархам приходит в голову светлая идея, объединить суперагента Горшина и суперагента Матвея в единый отряд, чтобы победить Курыло. Не стоит и говорить, что победа окажется за силами света. «Запрещённая реальность» изобилует трюками, спецэффектами, погонями и драками, но как-будто создателям этого было мало и вышло масло масленое – боевик со сложным сюжетом. Сюжет естественно провалился, потому что в девяносто минут такие объёмы информации запихнуть ну просто невозможно. И как результат полный сумбур. Даже любовная линия там к чему-то нарисовалась, обреченная на незавершённость. Если начать разговор о том, сколько нюансов было позаимствовано, становится непонятно, в чём заключалась миссия режиссёра: поставить трюки, подобрать актёров, сказать пару слов на премьере. Мало того, в основе лежит фантастический роман, уже готовенький, и фильм – это его экранизация. Если в качестве примера здравого смысла вспомнить «Матрицу» братьев Вачовски, взятый за основу «Футурологический конгресс» Станислава Лема пригодился, лишь для организации проблематики мира матрицы. Все Нео и Морфиусы, гнутые ложки и пилюли, отскоки от стен и уворачивания от пуль были придуманы самими братьями. И хоть на голову встань, но не переплетается «Запрещённая реальность» в цельный законченный мир. Не может быть там ни «Авто радио» ни «Корбина ТВ». Не получилось соединить московские задворки и путешествия между мирами. Вот и выходит, что вроде всё как у всех, но, к сожалению, всё как всегда. Дмитрий Пустовойтов 12/9/2009 2:16:11 PM Немного «торкнуло» Восемнадцатилетний Герой, одетый по панк-моде (Смольянинов) бестрепетно является в психушку с целью откоса от армии. Там ему с порога ломают нос и помещают в палату с буйнопомешанными. Юноша вначале планирует стать кем-то вроде Макмерфи из книжки Кизи, но быстро узнает, что такое аминазиновые «вязки». Он с первого взгляда влюбляется в медсестру (Акиньшина), а больше всего на свете ждет перевода в дурдом Румына (Горбунов) – героинового гуру и «шамана», который десять лет назад перешел дорогу менту-садисту со связями (Евланов), и теперь «мотается из одной психбольницы в другую, как по этапу». В «лекарственном» бреду Герой вспоминает 87-й год и себя двенадцатилетнего, примкнувшего к компании юных наркоманов, чьим кумиром тоже был Румын, проповедник химического бунта. Игорь Волошин, на событиях молодости которого вроде бы и основан сюжет этой нейролептической притчи о сгинувшем в первой половине 90-х поколении, на сегодняшний день, наверно, самый одиозный из молодых режиссеров. Его игровой дебют – манерная дизайнерская наркодрама «Нирвана» с безумно наряженными «петербуржцами» - в прошлом году принесла ему главный приз фестиваля «Кинотавр», а у критиков вызвала снисходительную усмешку. Откровенно пропагандистский «Олимпиус Инферно» о войне в Осетии спровоцировал куда более определенную реакцию интеллигентной общественности, Волошина прямо обвиняли в «продажности». Исповедальный «Я», кстати сказать, очень даже попадает в важный микротренд на перестроечный андеграунд: герои выглядят как желанные посетители грядущей «афишевской» вечеринки «Трагедия в стиле рок», страшно правильный саундтрек: от душераздирающей баллады Swans до сладостного хита Сандры (плюс, конечно, «ранний» Михаил Круг). Визуальную же резвость в сочетании с сомнительнейшими евангельскими мотивами зрителю, конечно, следует оценить самому: мент идет по воде, демона-праведника те же менты прибивают к кресту, прекрасные торчки обращаются в гипсовые фигуры. Выполненную в диких китчевых красках и непомерно пафосную картину Волошина «заклеймить позором», конечно, логично и нетрудно. Замечательный кинокритик Кувшинова, например, убедительно произнесла полагающиеся слова: «пошлость» и «графомания». Тем не менее, нельзя не впечатлиться тем пафосом памяти, с которым герой (альтер-эго автора) посвящает в финале свое сумбурное произведение погибшим или «превращенным в месиво» друзьям юности. У другого летописца позднесоветских наркотов, писателя Баяна Ширянова, в его беспомощной книжке «Высший пилотаж», тоже был такой трогательный момент – глава «Улица мертвых наркоманов». Другое дело, что личный опыт (или специфический, с трудом определимый вообще, опыт некоего «поколения») ни у того, ни у другого так и не переводится в достоверное художественное высказывание. Так, чтобы хоть немного «торкнуло» не только тех, у кого в воспоминаниях есть своя личная «улица мертвых наркоманов». Артем Лангенбург 11/22/2009 6:10:38 PM Кесарево отсечение 4 ноября, в День народного единства, стартует прокат исторической драмы "Царь" Павла Лунгина. Фильм рассказывает об идеологическом и нравственном противостоянии Ивана Грозного (Петр Мамонов), канонизацией которого озабочены некоторые особо ретивые граждане, и митрополита Филиппа (последняя роль Олега Янковского), давно уже причисленного к лику святых. Фильм изначально так и назывался "Иван Грозный и митрополит Филипп", но режиссеру показалось, что это больше годится для научной диссертации, чем для костюмного, постановочного кино. Тогда и возник "Царь" - точный сигнал о том, что речь пойдет о властной вертикали и о том, насколько далеко от божеских заповедей она может завести того, кто на нее взгромоздится. Получился фильм-предупреждение, в котором многие находят не только очевидные параллели с недавним тоталитарным прошлым (как выразилась одна журналистка, "бронзового призера "Имени Россия" заменил финалист под номером десять"), но и не столь очевидные связи с самым что ни на есть настоящим. Вообще-то сам Лунгин полностью отрицает политические аллюзии с какой бы то ни было современностью и утверждает, что его задачей было не столько показать свою версию биографии царя-параноика, и без того неплохо распиаренного, сколько ввести в общественный обиход фигуру его оппонента - праведника, стоящего у трона. Благодаря харизме Олега Янковского это, безусловно, удалось. Хотя играет он Филиппа, осмелившегося перечить остервенелому безумцу, весьма скупыми "житийными" красками - минимум слов и жестов. Однако этого достаточно для задачи противопоставить психическому уродству Грозного внутренний свет Филиппа. Правда, за кадром остается то, что бывший игумен Соловецкого монастыря, читавший труды Леонардо и употребивший инновационные методы хозяйствования во вверенной ему обители, был едва ли не единственным человеком Возрождения во всем царстве. Главное - он был призван Грозным на митрополичий престол, чтобы освящать своим присутствием средневековый мрак и ужас. Но в ограниченной воспаленным воображением вселенной не было места разуму. Даже чертежи любимого Филиппом Леонардо были использованы для создания пыточных приспособлений. Публично осудив опричнину, Филипп подписал себе приговор. Владыка был сослан в монастырь и по преданию удушен там Малютой Скуратовым (Юрий Кузнецов). А царь остался в гулкой пустоте своих навязчивых идей. "Где мой народ?" - жалко и страшно вопрошает он в финале. Народ не безмолвствует, как у Пушкина. Народа у такого царя просто не осталось. Конечно, учить историю по этому фильму можно разве что от противного - тщательно проверяя по энциклопедии события и даты, принесенные в жертву авторскому замыслу. Филипп с Грозным никак не могли быть друзьями детства из-за большой разницы в возрасте. Это просто драматическое допущение, которым воспользовался, кстати, и Эйзенштейн в своем "Иване Грозном". Никто опального митрополита не сжигал в церкви, хотя сцена, спору нет, эффектная, особенно когда маковка падает на землю, как в знаменитых кадрах о разрушении храма Христа Спасителя. Нельзя сказать, что и сюжет как-то архетипически уникален. Достаточно вспомнить пьесу Жана Ануя "Беккет, или Честь божья", где разыграна похожая коллизия отношений между Генрихом II и Томасом (Фомой), архиепископом Кентерберийским. Однако все-таки фильм Лунгина - это чисто русский продукт, который для иностранца предстанет в виде привычного набора стереотипов и загадок большой и невнятной страны. Зато внутри этой страны он способен всколыхнуть широкую дискуссию. В ней найдется место и ревнителям истории, и искателям аллюзий, и сторонникам твердой руки, и противникам какого бы то ни было альянса власти с церковью. В этом смысле идея "Царя" по-хорошему не определена, что позволяет ему стать стартовой площадкой для общественного разговора о судьбе и пути России. Вот только вопрос: нужен ли кому-то такой разговор? Вроде бы исторический жанр сегодня в чести. Зрители готовы смотреть не только хорошие сериалы от "Рима" до "Ликвидации", но и сделанное доходчиво, без усложнения сюжета побочными смыслами, постановочное кино от "Адмирала" до "Тараса Бульбы". Они даже откликаются на такую "почвенническую" публицистику, как фильм отца Тихона Шевкунова "Гибель империи. Византийский урок". Однако каждый раз, как появляется фильм, зовущий к спорам, все сводится к одному. Прогрессивная общественность, быстренько подсчитав исторические ляпы и несоответствия, страшно обижается, что ей в разных формах снова и снова норовят навязать одно и то же блюдо - опостылевший "византизм" с его православием, самодержавием, народностью. Вместо того чтобы указать светлый путь России на Запад, за который у нас традиционно отвечает Петр Великий. Причем, говоря о непреодолимом "византизме" русской власти и государственной устроенности, большинство толком не знает, что такое Византия, видя в этом понятии только средневековое мракобесие. Отсутствие подлинного интереса к тому истоку, откуда, может быть, и идут все наши беды, свершения и споры, доходит до смешного. От нескольких кинематографистов разных профессий, продюсеров, сценаристов, режиссеров, я слышала, что сериал "Рим" - это их личная украденная и реализованная мечта. А когда спрашиваешь, почему бы не сделать что-то подобное на материале Восточной Римской империи, Царьграда, напрямую связанного с нашей историей, они бурчат, что не хотят иметь дела с кликушеством. Те же, кто пытается прогрессистам оппонировать, действительно никак не могут выпутаться из тугой связки православия с самодержавием, забывая о том, что Россия сегодня, при всех оговорках, демократическая и светская страна и вряд ли вдруг это возможно изменить. Поэтому всем стоит бороться с узостью взглядов. В конце концов, история не слишком точная наука. Она имеет свои опорные точки в виде стереотипов, сложившихся по отношению к определенным хронологическим периодам и личностям. Но можно эти стереотипы если и не разбивать, то хотя бы расцвечивать новыми красками. Скажем, тот же Иван Грозный может быть совсем иначе увиден через призму отношений и переписки с Курбским, который в позитивной оценке считается первым русским диссидентом-эмигрантом, а в негативной - изменником. Одно понятно, что от темы властителя и властной вертикали в этом вопросе никуда не уйти. Вот уже на наших глазах складывается традиция предъявлять народу к новому празднику, Дню народного единства, сюжет из российской истории в форме поучительной притчи о власти. Два года назад традицию заложила авантюрная фантазия "1612", где беглый холоп на излете Смуты, переполненной лжецарями, едва не становился государем московским благодаря боярской коррупции и поддельной родословной. Показав срез русского самозванства, утвердив героев фильма и зрителей в мысли о том, что жить без царя в голове и царя на престоле негоже, перепутав реальных персонажей и вымышленных, авторы все же заканчивали свою историю вполне в соответствии с историческими фактами - воцарением новой династии Романовых. Несмотря на массу недостатков, картина стала вехой, опытным образцом патриотического блокбастера, скрещивающего советский и голливудский подход к работе с историческим материалом. Жаль, что критики, вникать в проблему глубоко не стали. Они просто расчехвостили фильм за чрезмерность вымысла, дурные спецэффекты и ходульный державный пафос, утверждающий властную вертикаль как божий промысел, который умом не понять и аршином не измерить. А проблема-то осталась. Отчего-то не получается у нас соединить развлечение с поучением, да так, чтобы за державу было не стыдно и чтобы связь с современностью прослеживалась. Как в "Патриоте", "Гладиаторе", "Елизавете" или "Храбром сердце". Как в картинах Эйзенштейна, наконец. Он ведь был вынужден довольно грубо прилаживать историю к нуждам текущего момента. Но эстетически результат получался безупречным. Разве что военное кино выбивается вперед, потому что есть традиция, которую можно применить хоть к "9 роте", хоть к "Штрафбату". Дело не только в деньгах, хотя без них антураж эпохи, конечно, не создашь. И не в передергивании дат и фактов - кино имеет дело не с учебником, а с мифологией. Беда в том, что у нас к историческому сюжету не могут найти точный подход: что это, костюмная драма или послание городу и миру. Хоть "Всадника по имени Смерть" возьми, хоть "Бедного, бедного Павла" - авторы явно поверх сюжета хотят сказать слишком многое о прошлом, настоящем и будущем, но в итоге даже героя толком обрисовать не могут. А ведь у исторического кино хорошие шансы стать зрительским манком. Это жанр, который, предлагая яркое зрелище, заодно имеет в виде бонуса просветительскую функцию, которой нет цены для воспитания сынов отечества. Вопрос в том, насколько сильно могут прогнуть авторы историю, зафиксированную в учебниках и энциклопедиях, ради своей личной, художественной правды. Сила-то, безусловно, в правде. Беда в том, что она не одна. Ирина Любарская 11/22/2009 6:04:05 PM «Царь» Лунгина: Очередной припадок национальной гордости великороссов В Каннах показали фильм Павла Лунгина «Царь». Ленту представили в программе «Особый взгляд». Березки, хоругви и герои-роботы вместе составили великолепный образец лубочного кича. Новая картина знакомого Каннам российского режиссера Павла Лунгина рассказывает о конфликте царя Ивана Грозного (Петр Мамонов) и митрополита Филиппа (Олег Янковский). Филипп, настоятель Соловецкого монастыря, получив сан митрополита, встал в оппозицию к Грозному (если понятие «оппозиция» вообще применимо к той исторической ситуации). Он публично выступил с речью, обращенной к царю, предложил остановить кровь и покаяться. Через какое-то время Филипп отказался благословить Грозного, за что был заточен в темницу и вскоре задушен. Через 100 лет Филиппа канонизировали. Казалось бы, лучшего материала для исторической драмы не придумаешь: две сильные личности, два несомненных лидера – государственный и духовный, два понимания добра, веры, православия – абсолютно полярные. Сделать это трагическое столкновение отправной точкой для художественного высказывания, прикинуть последствия власти без веры – сам Бог велел. Думалось, для этого и брались за историю. Тема православия нынче в моде и в фаворе, а потому для художника небезопасная. Эта тонкая и нервная материя чувствительна к грубому вмешательству, она выскальзывает из рук, как только руки пытаются лепить из нее фигурки для увеселения умов. Иван Грозный всегда интересовал художников – сильная личность, клинический садист и блистательный реформатор, сумевший объединить Русь. Утопив ее для начала в крови. Сейчас, когда в России слово «власть» обрело личностные черты, став, по сути, синонимом имени одного человека, личность Ивана Васильевича опять стала объектом интереса. Это нормально – художники, как правило, думают, что выбирают они, а на самом деле История выбирает для них. Петр Мамонов очень старается в роли Грозного – глаза у него моментами загораются, мимика превосходная. Может, он бы смог и больше, однако никто не сказал ему, что, собственно, надо. Кукольный герой не требует игры на износ. Ходячее зло – не более чем схема. То же и митрополит – ходячую добродетель Олег Янковский, слава богу, сыграть в состоянии. А вместе они представляют собой картину довольно комичную – Бим и Бом, черный клоун и белый, добрый и злой. Немногочисленные персонажи либо делают сплошь подлости – как Скуратов или Басманов (Александр Домогаров), либо молятся и погибают за веру. Роботы, одетые в древнерусские одежды, двигаются в основном под стенами Суздальского кремля, а за их головами непременно торчат луковки церквей. Кроме кусочков стен и луковок, в фильме нет больше никаких намеков на то, что это вообще жилое пространство, страна, населенная людьми, детьми, собаками, которые живут в домах, на улицах, в конурах и т.д. Словно бы дела нет до этой бытовухи – нам ведь о духовном надо. Поэтому роботы еще бесконечно поют церковные песнопения, ходят с хоругвями, читают псалмы, а митрополит Филипп еще и творит чудеса – дарит, например, слепому зрение. Ну и, конечно, березки, березки, березки. «Какбыправославие» озадачивает сусальностью. Художественная беспомощность заставляет усомниться во вкусе каннских отборщиков. Екатерина Барабаш |
|
Copyright 1998-2010 RussianDVD.com
| ||||||||||||