 Switch to Russian | Help | Affiliate program |
 |
Basket | Wish list |  September 3, 2010 |
 |
 |
 |
 |
 |
7/25/2010 10:47:52 AM Злое криминальное ретро про братву и девушку с характером Пока молодого бандита Бабая, взятого за тройное убийство (было бы четверное, но «люгер» заело), усиленно пытаются расколоть на предмет заказчика, полубезумный севастопольский авторитет Рашпиль, которому его показания могут выйти боком, посылает четверку бритых друзей в Чехию привезти из пражского борделя Бабаеву сестру Анжелу по кличке Чужая (Романычева) — как гарантию того, что тот будет молчать. Адаптируя к своим загадочным нуждам написанный в начале нулевых сценарий киевского литератора Нестеренко (если верить ему самому, тогда только вышедшего по амнистии), продюсеры Эрнст и Толстунов отправили в корзину вроде бы самое главное — выкидные матерные диалоги с бесконечными «говномутками», «голимыми буттерами» и прочим, от чего так спирало дыхание у интеллигентных поклонников «Чужой», когда в 2006-м бесхозный сценарий отдельной книжкой напечатало издательство Ad Marginem. И поначалу «Чужая» действительно смотрится так, будто из нее слили всю кровь, — через силу насупленной несмешной репликой «Бумера» (в ответ и вдогонку которому когда-то и сочинялся изначальный сценарий). Но главная героиня, появляющаяся тут на манер акулы из «Челюстей» — по частям и почти с получасовым опозданием, первым же расфокусированным взглядом мимо камеры снимает все накопившиеся вопросы — дальше уже не особенно беспокоят ни красивости, которыми спорадически балуется режиссер-постановщик, ни даже то, что фактурные театральные артисты, играющие уголовников, нет-нет, а дадут между «сукой» и «бля» мхатовскую паузу. Наверное, потеряв вместе с цветистыми диалогами изрядный процент пресловутой аутентичности, «Чужая» вместе с тем ощутимо прибавила в масштабе: книжка была в конечном счете про то, что целеустремленная женщина страшнее любого бандита, фильм же о том, как бытовое криминальное зло пасует при встрече с тем, которое с большой З. Впрочем, было бы странно, если бы у главы Первого канала плохо получилось кино про зло, с какой бы оно ни было буквы. Роман Волобуев 7/25/2010 10:40:09 AM Пожалуй, в любой постсоветской чернухе всегда таилась не то что бы истина, но крохотный месседж или хотя бы какое-нибудь скромное моралите... От словосочетания «лихие 90-е» как-то уже немножечко подташнивает. Если в квартире имеется хотя бы один работающий телевизор, где эти непростые для страны времена с едва ли скрываемым содроганием ежедневно мусолят, то подташнивает еще больше. И, разумеется, кого-кого, а молодых отечественных кинематографистов, которые буквально зациклились на блатной бандитской романтике понять можно. У них у всех перманентный поиск своего авторского стиля, стремление хорошенько простимулировать ностальгию, в конце концов, все они сильно озабочены понятным и распространенным, тем не менее, совершенно неосуществимым желанием заработать для себя репутацию этаких российских Квентинов Тарантино. Далее хорошая новость: «Чужая», снятая под личным патронажем Константина Эрнста, относится в большей степени к кинематографу, чем тот воз и маленькая тележка телесериалов, вышедших на заявленную в синопсисе тематику. Сценарий к фильму был написан скандально известным контркультурным деятелем Адольфычем, успевшим в свое время побрататься с криминалом, побывать в местах не столь отдаленных и, что немаловажно, вернуться оттуда живым. Наверное, это в какой-то степени лишняя и бесполезная информация, но если нынешний ценитель бандитских саг решится вдруг отправиться в кинотеатр исключительно за тем, чтобы произнести после просмотра сакраментальное: «Все так и было», то «Чужая» гарантированно удовлетворит все эти сомнительные стремления обывателей к пущей аутентичности. Обсценная лексика звучит здесь столь же часто, как и печальные песни Тани Булановой, доносящиеся из хриплых динамиков машины главных героев, а если кого-то на экране пытают, то обязательно с соответствующим натурализмом, дабы боль ощущали не только персонажи, но и зрители. В этой вышколенной до какого-то чрезвычайно яркого блеска работе, непонятно лишь одно: зачем ее делали? Пожалуй, в любой постсоветской чернухе всегда таилась не то что бы истина, но крохотный месседж или хотя бы какое-нибудь скромное моралите. Алексей Балабанов рефлексировал на тему, что с этими бесчисленными Бабаями, Горбатыми и Малышами в итоге стало. Авторы «Бригады» замыкали сериал пошловатыми, но все же доходчивыми рассуждениями, мол, просто так в этой жизни ничего не дается. А в «Чужой» нет ничего, кроме занятной истории про туповатых бандюков, которых обвела вокруг пальца хитрая бабища. Назвать при этом данную девицу персонифицированным злом язык как-то не поворачивается: она (мощнейший бенефис интеллигентной театральной артистки Натальи Романычевой) умная и приятная, причем ровно настолько, что картина с заведомо отрицательной главной героиней к финалу превращается в раскатистый феминистический гимн. Что касаемо гложущего вопроса «зачем?» — ответ на него целиком и полностью вмещается в благозвучную фамилию продюсера ленты. Эрнст — все-таки чрезвычайно умный человек: прикрепив на постеры картины сильно привлекающее внимание ограничение по возрасту, он добился невероятной популярности картины как раз среди подростков; закончив картину потешной демонстрацией жмуриков в морге, намекнул зрителю на стабильность и безопасность эпохи нынешней. Понятное дело, что былой криминал, к сожалению, живее всех живых, просто он засел повыше. А успокаивать народ, конечно, надо: либо так, либо программой «Время», апологетикой которой «Чужая» и является. Анатолий Ющенко 7/25/2010 10:16:14 AM Ни тебя, ни меня, ни его… В прокат вышла спродюсированная Константином Эрнстом и Игорем Толстуновым «Чужая» – отменно сделанная бандитская сага, замыкающая круг. Похоже, отечественное кино, потеряв последние крохи зрительского доверия и последовательно облажавшись по всем фронтам – кинофантастике, мелодрамам, костюмным историческим лентам, масштабным боевикам, малобюджетным комедиям etc, плюнуло и решило начать все сначала, исполнив полюбившиеся «Валенки». Круг замкнулся – возвращаемся к тому, с чего начали десятилетие назад, на стыке 90-х и нулевых. К жанру, который зрительский интерес, собственно, тогда и пробудил. К бандитской драме. Не то заново начинаем, не то точку ставим. Наши достижения здесь, как известно, исчерпывались тремя большими Б – «Братом», «Бригадой» и «Бумером». Стартовавшая в четверг в прокате «Чужая», похоже, имеет хорошие шансы внести в этот список некое алфавитное многообразие. Итак, опять веселые 90-е – опять четверка крепких стриженых пацанов в черных кожаных куртках несется куда-то на подержанной иномарке. На сей раз в Чехию. У севастопольских бригад война. Бабая, положившего из «люггера» троих (было бы четверо, но ствол заклинило) приняли мусора и усиленно колют на предмет показаний. Местный авторитет Рашпиль, дабы избавить незадачливого подчиненного от соблазна «запеть», отправляет Малыша с его ребятами – Соплей, Гирей и Шустрым – в Прагу за бабаевской сестрой Анжелой, по кличке Чужая. Вот только Чужая эта окажется «сукой редчайшей, редкой масти тварью» и все перерешает по своему, напустив на пути кровищи, как на бойне. Книга Владимира «Адольфыча» Нестеренко, по которой сделан фильм, изрядно нашумела в окололитературных кругах лет пять назад – и нашумела вполне заслуженно. Написанная в пику «Бумеру» как сценарий «правильного» фильма о братве, где все будет «как на самом деле», она отличалась предельной психологической достоверностью, натянутым струной сюжетом, неподдельным драйвом и совершенно шикарным языком. Вольные упражнения Адольфыча в матерно-жаргонных диалогах заставляли патентованных филологов становиться на четвереньки и завистливо выть на Луну. Именно поэтому экранизацию поклонники книги ждали с изрядной тревогой: киношники наши, как известно, дестроеры знатные, им только в руки дай что-нибудь. Опасения усугублялись еще и тем обстоятельством, что киноверсия «Чужой» была принципиально «ничьей», безликой. Ни о режиссере, ни о занятых в фильме актерах никто не мог сказать ничего определенного: Антон Борматов доселе отметился лишь двумя нешумными телесериалами, актеров тоже набрали незасвеченных, главную героиню так вообще выдернули из театра города-героя Севастополя. Собственно, глаз в титрах цеплялся лишь за две фамилии: продюсерами фильма выступили Константин Эрнст и Игорь Толстунов. Этот дуэт недавно уже нашумел на всю страну сериалом «Школа», и никто бы не рискнул предположить, что они выкинут на этот раз. Опасения, впрочем, оказались напрасными. Ключевое для «Чужой» слово – адекватность. Фильм абсолютно адекватен сценарию. На экране абсолютно адекватные 90-е, воссозданные с каким-то даже оголтелым перфекционизмом. Все персонажи живые, без малейших примесей картона, и ведут себя именно так, как должно. На убеждение зрителя в реальности происходящего работает все: ни одного узнаваемого лица в кадре, все предельно аккуратно, все ходят по струнке, никто не тянет одеяло на себя – ни режиссер, ни оператор, ни Кирилл Полухин (Малыш) с Натальей Романычевой (Чужая), вытягивающие на себе первую и вторую половину фильма соответственно. В итоге степень достоверности происходящего для нашего неизбалованного зрителя создается запредельная. Что остается фильму в условиях «все как в жизни»? Правильно – сама история. Тут уже сам рассказ или везет, или не везет весь этот поезд. История, рассказанная Нестеренко, как я уже говорил, писалась в противовес «Бумеру». То есть безо всякой романтизации, без соплей и сантиментов, без морализаторства – неприкрытая правда жизни, неприглядная изнанка социальных механизмов, двигающих парнями с голдами на бычьих шеях, прущих по жизни ледоколами, в лобовую. Но история эта, при всей ее аутентичности, литературная. Это все-таки «роман», одна из тех баек, что рассказываются на пересылках по десятку за ночь, следуя принципу «не приврешь – не интересно». И слава богу, потому как вместо пугающе лаконичного документа эпохи мы получили многослойный рассказ, в котором каждый умеющий и желающий искать смысл найдет свое. Кто-то вытащит сагу о безжалостном фатуме, сначала не оставившем людям выбора, а потом будущего и равнодушно смахивающем отыгравшие фигурки с доски. Другой – рассказ о безоглядной и обоюдоострой силе любви, пламя которой может оказаться смертельно опасным и для ее носителя. Третьи увидят там горькую притчу о том, что в условиях, когда рушатся все устои, самым сильным оказывается не тот, кто идет против правил, а тот, кто никакими правилами в принципе не скован, ни извне, ни внутри. Но лишь до тех пор, пока устои рушатся. Как только приходит время собирать разбросанные камни, эта ничем не стесненная внутренняя свобода из достоинства превращается в приговор, а выживание оборачивается обреченностью. Ничего личного, просто времена изменились. К сожалению, именно это обстоятельство и омрачает перспективы этого, безусловно этапного, фильма. При всех своих достоинствах, «Чужая» вряд ли повторит прокатную историю «Бумера», на стезю которого ее старательно подталкивают создатели. Прокатчики явно делают ставку на «сарафан» – под него заточена и вся нетривиальная рекламная кампания фильма (чего стоит один ход с вброшенной в сеть псевдоэкранкой, вместо которой скачавшие обнаруживали в 1,4 Гб файле 8-минутный ролик в HD-качестве, в котором Рашпиль изысканно и не стесняясь в выражениях опускает скачавшего за нищебродство и отсутствие самоуважения). Рад буду ошибиться, но боюсь, что весь этот фейерверк креативности и профессионализма просто мало кто заметит, и «Чужая», собрав «среднетипичные» 5–7 миллионов, тихо уйдет с экранов. «Бумер», окупившийся и принесший прибыль на «сарафанном радио» и переполненных залах, вышел все-таки в начале нулевых – идеальное время для того, чтобы «остановиться, оглянуться» на только минувшие 90-е, ответить себе на вопрос «Что это было?». А сейчас… «Сарафан» обеспечивают люди, а кроме адекватности есть еще актуальность. Недавно с армейским дружком болтали. «Серегу, земана моего, – говорит, – помнишь? Мы же с ним потерялись, когда я после дембеля в мореходке восстановился, а он в братву ушел. А тут встретил случайно. Таксистом работает, нормально все». Вадим Нестеров 7/24/2010 5:58:00 PM Единственное из русского кино, что стоит посмотреть этим летом.... Четверо активистов движения за полную социальную справедливость («отнять и поделить»), поскрипывая черными турецкими кожанками, мчатся по крымским дорогам в направлении чешской границы. Там, на чужой стороне, томится в борделях Праги некто Анжела (Наталья Романычева) — бедовая сестра арестованного бойца, уже, кажется, готового к даче показаний против печального от крэка крестного отца Рашпиля. Зачем Рашпилю понадобилась Анжела и что из этого вышло, известно, в общем, каждому просвещенному москвичу — повесть серьезного киевского автора Владимира «Адольфыча» Нестеренко «Чужая» много лет назад «закрыла в России блатную тему» даже для такого нетребовательного читателя, как писатель Минаев. Мрачная репутация автора создает вокруг фильма заманчивую ауру, но ожидающие откровений о «темной стороне силы» будут разочарованы. Тут нет никакого «абсолютного зла», если не считать злом угашенную до абсолютной искренности блядь и человеческий удел как таковой. Все умрут, вопрос лишь в обстоятельствах — вот и все, о чем говорит эпилог фильма, а само путешествие пацанов на Запад начинается с двух несчастливых знамений. Стоит ли удивляться тому, что между стартом и финишем отважные герои погружаются в свою судьбу как в трясину? Выстрелы через глушитель звучат неприятным бульканьем, булькает и кровь, идущая горлом, сгущаются тени, ускоряется базар, стрекочут цикады, все медленно летят в ад, делая вид, что взбираются в гору… Все это настолько прозаично и депрессивно, что режиссеру Барматову пришлось пойти против духа и буквы оригинального сценария, вписав в финал сцену романтических рыданий Чужой над раненым Шустрым. Не все, мол, так цинично, есть в мире кое-что помимо трезвого расчета. К счастью, этот вынужденный компромисс с хорошим и добрым не меняет в фильме ровным счетом ничего, кроме гендерных нюансов (лишенный молодецкой романтики текст Адольфыча был еще и отчетливо женоненавистническим). Стиль дебютанта Барматова все равно больше склоняется к камерному артхаусу, чем к эпопее типа «Бригады» или краснобайской сказке вроде «Бумера». Приглушенные краски, прозрачные, абсолютно реалистичные диалоги на «мурке», обилие крупных планов: насупленные взгляды, открытые переломы, кровь на висках. Можете представить себе романтический экшен, почти целиком сыгранный лицом и в помещениях? Ну так его и нет, экшена-то. «Чужая» ведь вообще трагедия. Редкие, лаконичные сцены слаженного скоростного насилия не стремятся закошмарить несчастного зрителя — тут, скорее, впору говорить об эффекте «качелей», веселом социальном реализме, смехе над замиранием собственного сердца, помеси Гоголя с «На дне». Очевидно, что история фактически гражданской войны, пересказанная одновременно надгробными плитами и песнями группы «Комбинация», не может быть ни однозначно страшной, ни безусловно смешной. «Каждому свое», как было написано на воротах одного часто упоминаемого Адольфычем заведения. Василий Корецкий 2/19/2010 1:28:20 PM Кот-вегетарианец на русском подворье На православный то ли погост, то ли подворье, расплескав все лужи и сломав джип, заявляется с требованием сатисфакции авторитетный бизнесмен Павел Николаевич (Сергей Пускепалис): с хозяйкой подворья монахиней Екатериной (Ксения Кутепова), в миру Тамарой, этого любвеобильного мужчину связывало что-то личное. На погосте, меж тем, разворачивается следующая колоритная картина. Артель бомжей в плату за постой лениво достраивает деревянную часовню, охотно опустошая, при финасовой поддержке гостя, водочный и колбасный ассортимент местного сельпо, несмотря на пост. В коровнике живет просветленный бородач с рыжим котом-вегетарианцем. По двору бродит сердитый раскаявшийся человек с криминальным прошлым. А каждые десять минут настроение всем поднимает сирота-послушница — шикарная барышня с кустодиевскием бюстом (Ольга Попова), без пяти минут медик. Отношения этих людей между собой и сатисфакция Павла Николаевича, назревающая с приближением весны, и составляют, собственно, основную интригу фильма. С первых же кадров "Скоро весна" Веры Сторожевой навевает не то, чтобы тревожное дежа-вю, скорее — удивление от знакомого пейзажа и населяющих его зверей с людьми. В "Путешествии с домашними животными", бравшем фестивальное золото в 2007-м, главная героиня жила на тех же выселках, каталась на дрезине с коровой и козой, и тоже отстаивала в себе независимую женщину перед одним любвеобильным типом, чтобы, в конечном итоге, усыновить детдомовца. В новом фильме выселки (грустная русская провинция), и время года (канун весны) абсолютно те же, только домик путевого обходчика сменил теперь погост, а его хозяйка (вновь в исполнении Ксении Кутеповой) постриглась в монахиню Екатерину. На погост, заметим, ее привела та же, что и в "Путешествии", трагедия бездетности, притом кустодиевская барышня — послушница-медик — в свою очередь повторяет поступок героини Кутеповой в предыдущем фильме: крепкому Павлу Николаевичу она предпочитает беглого солдатика — тоже, в общем-то, ребенка, о котором нужно проявлять материнскую заботу. Таким образом вполне светский тезис Сторожевой, заявленный еще в "Небе, самолет, девушка", что мужчина, при всех удовольствиях и преференциях, вещь в хозяйстве бесполезная и инфантильная, в новом фильме становится почти религиозным. Но "Скоро весна" — не самоповтор режиссера "Путешествия", а скорее вариация обретенной наконец-то темы. Сторожева, поняв в 2007-м, что после многих лет эклектики взяла наконец-то собственную ноту, в новом фильме решила развить ее в аккорд. Звучит аккорд также душераздирающе, как украшающая саундтрек пронзительная шукшинская гармонь, но, к сожалению, в некоторый ущерб мелодии. Так, если в "Путешествии" число ключевых героев, за вычетом ненужного мужчины, стремилось к единице, то есть к соло женщины, обретшей собственную душу, здесь их уже целая толпа, и камера, рискуя вылететь в расфокус, с одинаковым интересом всматривается то в отросшую щетину Пускепалиса, то в иконописный лик Кутеповой, а он прекрасен, то в пышнощекую Попову, тоже, надо сказать, хорошенькую, не зная, на ком остановиться точно. Кого выслушать. В пределах одного погоста этим душам тесновато точно, а на подходе еще и бородач с котом, и целая артель бомжей и раскаявшийся человек с криминальным прошлым, и даже капитан милиции. Впрочем, ближе к финалу фильм сам осознал, как же ему было тесно, вернув одного из героев на погост с вырезанной опухолью мозга. "Удалили лишнее", спокойно скажет этот полностью выздоровевший человек, снимая над бинтами шляпу. Действительно, велика русская душа, тут ухаживающая за солдатиками, там усыновляющая, здесь удочеряющая, требующая срочно сатисфакции, закусывающая водку колбасой в Великий пост и разговаривающая с котом-вегетарианцем. Хотелось бы как-то сузить. Не в жизни, конечно, а в кино. 1/17/2010 4:45:15 PM Певшая от имени молчащих Она родилась в бывшем Екатеринбурге, и родители назвали ее Екатериной, может быть, из духа противоречия, потому что город тогда носил имя одного из главных большевиков, виновных в убийстве царской семьи, – Якова Свердлова. И характер у нее был такой же – сплошной дух противоречия. Но так длинно – Екатериной – ее никто не звал, все – Катей. И подписывалась она: Катя Яровая, хотя, наверное, ее поддразнивали как однофамилицу героини из знаменитой некогда пьесы Константина Тренева «Любовь Яровая». Но вряд ли бы Катя нашла общий язык с молодой учительницей, ставшей несгибаемой большевичкой: у Кати в отличие от нас, шестидесятников, уже не было иллюзий насчет «комиссаров в пыльных шлемах». А если бы ее муж, отец их единственной дочки, режиссер Валерий Рыбаков, и поставил эту пьесу, то, скорей всего, из авторской героики сделал бы нечто трагико-пародийное, как это сейчас повелось, хотя кто знает… Себя она описывала с достаточным чувством самоиронии, едко, но гордо, независимо. Некоторые поэты из Катиного поколения упражнялись в высокомерном стебе по поводу наивных иллюзий нашего поколения. Но у поколения Кати так же, как у нас, оказались свои разбитые иллюзии. Она надеялась, что как только не станет высмеянных ею ЦК, цензуры, однопартийной системы и социалистической экономики, то жизнь сразу волшебно переменится. Свое поколение Катя называла поколением семидесятых. Они были из другого измерения, чем мы, шестидесятники, и в этом не виноваты. Они не пережили ни радости Победы, ни энтузиазма целинников, ни ошеломившей, но и обнадежившей многих речи Хрущева против Сталина, ни вспышки раскрепощения на фестивале молодежи, ни восторга при взлете Юрия Гагарина, ни бескорыстной романтики Братской ГЭС – первой гигантской стройки, где не работали заключенные, ни воодушевления тысяч слушателей поэзии на стадионах… Семидесятники созревали в годы тошнотворной скуки, диссидентских процессов, оккупации Чехословакии, войны в Афганистане, параноидального выискивания цензурой малейших аллюзий. Мы успели прорваться в крепость соцреализма и вели там уличные бои, но для семидесятников крепостные ворота были накрепко заперты изнутри недремлющими стражниками. Дух противоречия заставил Катю писать стихи, которые нельзя было напечатать, но их можно было спеть. И она взяла в руки гитару. Конечно, петь что хочется позволительно было только по квартирам. Возникло даже словечко «квартирник», означавшее концерт у кого-нибудь дома. Так, кстати, начинали как исполнители и Александр Галич, и Владимир Высоцкий, и Булат Окуджава, и Новелла Матвеева. Авторские песни, не всегда совершенные, но царапающие сердце, постепенно пересиливали блатные песни и вагонные романсы своей искренней сопричастностью с теми, кто поет, а иногда эзоповской или прямой политизированностью. Гитары слышались в поездах и общежитиях, а у костров, на целине и в тайге, это было всенародное подполье на свежем воздухе. С ним никакая цензура ничего не могла поделать. В книге «И возвращается ветер…» Владимир Буковский, сидевший за инакомыслие, пишет: «И уж раз зашла речь о памятниках, то нужно еще поставить монумент человеку с гитарой. Где, в какой стране скверные любительские магнитофонные записи песенок под гитару будут тайно, под угрозой ареста распространяться в миллионах экземпляров?..» Я люблю свою песню «Хотят ли русские войны?..» и никогда от нее не отрекусь, но она могла искренне звучать только тогда, когда и была написана, – до того, как мы гусеницами танков переехали надежды на социализм с человеческим лицом в Чехословакии, до бессмысленной войны в Афганистане… И мне, конечно, было горько услышать Катину песню, которую она спела перед ранеными «афганцами» в Узбекистане, перенеся мой рефрен из контекста «оттепели», в которой родилась песня, в ситуацию государственного нервозного агрессивничанья ценой человеческих жизней. Но я не обиделся на Катю, потому что у нее была не издевка, а боль. Она ведь написала: «Но зато я знаю, где душа, – Там, где боль от нашего прощанья». У нее был именно такой, может быть, единственно человечный подход к людям и вообще к жизни. «Бросают их в десант, как пушечное мясо. Кто выживет – тому награды и почет. Пока мы тут сидим, пьем чай и точим лясы, Сороковая армия идет вперед! Идут обратно в цинковых гробах, В медалях, звездах, знаках, орденах. «Хотят ли русские войны? Спросите вы у тишины…» Если так не написал я сам, спасибо, что это сделала она. Лучшей политической песней Кати я считаю «Песню про мое поколение». Она не побоялась сказать своим ровесникам невесело упрекающую их правду о том, что они не смогли в удушающее безветрие наполнить паруса времени своими дыханиями. Она не побоялась пристыдить их за отсутствие энергии гражданского сопротивления. Она оказалась единственным поэтом, кто написал свое семидесятническое мучительное «Печально я гляжу на наше поколенье…» и обнаженной искренностью и мужеством оправдала само существование семидесятников. Она рисковала, когда писала сатирические стихи о льстивом принятии Брежнева в Союз писателей за мемуары, накатанные за него, иронические реквиемы хоронимым друг за другом вождям, гневную песню о кровопролитии в Сумгаите… В Литинститут на защиту диплома Катя пришла с гитарой и спела его. Но гитара, для которой она сочинила более трехсот песен, дававшая ей счастье петь и в наших, и в американских аудиториях, где у нее тоже нашлись настоящие друзья, все-таки не сумела защитить ее от тяжкой болезни. Друзья – и в России, и за рубежом – делали всё, чтобы ее спасти. «Мой круг друзей, спасительный мой круг…» Но спасти ее не удалось. А гражданский и поэтический подвиг Кати Яровой в том, что она пела от имени молчащих. Из антологии Евгения Евтушенко «Десять веков русской поэзии» 1/14/2010 12:25:23 PM Все это летит кувырком на наших изумленных глазах... Что я имею в виду под "варварством"? Ничего негативного. В нем есть резерв новых сил и стимулы для развития. Но оно ниспровергает все привычные устои так называемой культуры. И воздвигает свои. Культура считалась продуктом людей искусных и образованных. К ней нужно тянуться, до нее нужно дорастать, повышая свой культурный уровень до общепризнанных стандартов. Гуманизм входил в нее базовой частью: трудно было вообразить культурное явление, направленное против человека и его моральных ценностей. Искусства облагораживали жизнь - воздвигали ее на котурны, добродетели и пороки делали рельефней, чем они есть. Улицы говорили языком поэзии, романтики, высокой трагедии. Культуре нужно было учиться. Не только производству явлений культуры, но и ее восприятию. В ней было множество священных коров, априорно признанных эталонными. Все это летит кувырком на наших изумленных глазах. Когда рухнул СССР и страну затопила волна отрицания прошлого, обрушились авторитеты - "священные коровы". Входивший в моду режиссер Кирилл Серебренников заявил, приступая к постановке "Мещан", что не смотрел и не хочет смотреть спектакль Товстоногова - высшую точку, до которой поднимался русский театр. Ему был важен жест: я тот кот, что гуляет сам по себе! Игра в "варварство" помогает ощутить себя в свободном полете. Еще несколько лет назад сетовали: искусство не смотрит дальше Садового кольца! И вот молодые режиссеры дружно ринулись подальше от московских реклам - в Коктебель ("Коктебель"), в Златоуст ("Игры мотыльков"), в воинскую часть ("Солдатский декамерон"), в черт-те куда ("Свободное плаванье"), а если снимают Москву, то такой "спальный район", в котором и бодрствовать страшно ("Сумасшедшая помощь"). На экранах стало мрачнее - жизнь за пределами Садового кольца воспринималась как "чернуха". А тем временем уже сложилась новая драматургическая школа на Урале с лидером в лице Николая Коляды. Из Екатеринбурга приходят самые репертуарные пьесы, их ставят в стране и в мире. Сигарев стал первым русским драматургом, получившим британскую награду Evening Standard. Практика театра быстро проникает в кино. Уральский акцент в кино уже отмечен Гран-при Венеции ("Первые на Луне" Алексея Федорченко), Гран-при "Кинотавра" и фестиваля в Португалии ("Волчок" Василия Сигарева). Его родовая черта: самая первичная культурная закваска. Его главный посыл: я не знаю и не хочу знать законов искусства, я полагаюсь только на интуицию. Его интуитивная цель - показать: "всюду жизнь". В этой жизни оказалось больше правды. И, что удивительно, света. "Волчок" являет собой чистейший образец торжества такой художественной интуиции - неотесанной и не терпящей огранки. Образец, не замутненный ни знанием образцов, ни трепетом перед авторитетами. Сигарев может заявить, что Шекспир ему неинтересен, а Чехов кажется снобом. Хочет быть независимым. Имеет право: его "Волчок" сделан на том уровне профессионализма, какой не снился многим профи. Есть убойная фраза Фаины Раневской. Некая девица призналась, что Джоконда не произвела на нее впечатления, Раневская ответила: "Милочка, эта дама так стара, что сама выбирает, на кого производить впечатление". Фраза точная, как сама истина. Но эта истина отменена. До искусства более не нужно "дотягиваться". Его нужно видеть в себе и создавать по своему разумению, не оглядываясь назад. На том стоит "новое варварство". На пресс-конференции Сигарева спросили, считает ли он себя последователем Робера Брессона, а "Волчок" - вариантом "Мушетт". Из ответа было ясно, что это имя он слышит скорее всего впервые. Из фильмов, на которых он рос, он назвал мне "Спартака", "Калигулу", "Однажды в Америке" и "Иди и смотри" - диковинное сочетание. Но из примерно такого же набора (исключая разве что картину Климова) вырос Тарантино, тоже не знающий некоторых базовых категорий, но от этого только выигравший. Несомненный адепт "нового варварства", произраставшего в мусоре видеолавок. Сигарев рассказывает, что рос в Верхней Салде и в театр впервые попал в Екатеринбурге - на премьеру своей пьесы. Я спросил, как можно написать пьесу, не зная театр и его законы. И осекся: законов Сигарев не признает. Законы - странность: они только сковывают автора.И это правда. Любой творец ломал стереотипы, которые были кем-то узаконены, а потом оказывались хламом. Другое дело, что лучше разрушать не вслепую и не весь мир сразу. Но интуиция более естественна для художника. А интуиция у этой компании, судя по всему, безошибочная. Откуда-то из земли добытая - той, где они выросли и живут. Возможно, это качество и почуяли театры мира, когда вдруг стали наперебой ставить диковинные, на взгляд корявые, но невероятно притягательные пьесы, где не поддается переводу текст, но не требует перевода новая универсальная правда. Свой художественный мир Сигарев складывает из впечатлений своей жизни. Как и его учитель, Коляда умеет слышать голос улицы - именно уральской, с упертыми, жесткими, замкнутыми интонациями людей "глубинки". Не Екатеринбурга даже с его мощными культурными традициями, а той же Верхней Салды или Нижнего Тагила - городов заводских, неизнеженных. В эту речь естественно вошел мат, он шокирует зрителей и заставляет снова думать о правомерности "чернухи". Но это не магнитофонное производство, а тоже - поэтика, литература. Так, как говорит "волчок", не говорят в жизни - только у Сигарева. И только он знает, как в этой корявой речи смогло угнездиться чувство щемящей незащищенности и абсолютного одиночества в мире, откуда выкачана любовь. Есть принципиальное различие между "новым варварством" и классической драматургией - будь то Арбузов, Розов или Чехов. Там в основе - муки самоанализа, выраженные вербально, на интеллектуальном уровне. Вопрос: "Почему мы такие?" - был ключевым. У "новых варваров" самоанализ отсутствует, герои вопросами не задаются. Интеллект выкачан вместе с любовью, люди движимы инстинктами. Образы животных постоянно являются в прямой параллели с миром людей (хряк в "Сумасшедшей помощи", задыхающиеся волчата в "Волчке"). Диалоги перестали быть средством передачи идей, в них не движется мысль. Прежняя драматургия почти без потерь использовалась радиотеатром, из драматургии новой радиотеатр не построишь. Ее открытие - в способности вызывать сочувствие на первичном, животном, неформулируемом уровне. "Варвары" нащупали нерв зрительского организма, который прежде дремал. "Волчок" Сигарева действительно способен совершить переворот в душе. Исполнительница главной роли Яна Троянова рассказывает, что особенно сильно фильм действует на мужчин: они порываются тут же звонить детям. На вопрос, верят ли авторы, что кино может делать людей лучше, Троянова и Сигарев уверенно отвечают: конечно. "Если хоть на четверть часа человек вспомнит о долге перед детьми, уже стоило делать картину". Сигарев не знает, что модно было бы ответить прямо наоборот. И хорошо, если не знает. Еще лучше, если знает, но моду игнорирует, как Чехова. Совершенствует мир как может и как умеет. Валерий Кичин 1/14/2010 12:15:27 PM Волчок Я давно хотел снимать кино. Была бы возможность прийти в кино сразу, я бы пришел сразу. Кино мне ближе, потому что в театре, если честно, почти всегда мне бывает скучно. Фильмов поэтому я смотрю намного больше, чем спектаклей. Вообще первый раз в театр я попал на премьеру собственной пьесы – и как-то сразу разочаровался. Но театр дает уникальный опыт – метафоричное мышление. В театре невозможно просто поставить стол и посадить за него людей разговаривать, нужно придумать форму, рассказать все определенным языком. От этого в фильмах театральных режиссеров Кирилла Серебрянникова, и Ивана Вырыпаева – «Эйфория», «Изображая жертву», «Юрьев день» – много театральных ходов. Порой даже чересчур много для кино. Когда я приступал к работе над фильмом «Волчок» я не знал только, в какой последовательности кричать «Мотор! Камера! Начали!», остальное не было для меня неожиданностью. Конечно, я готовился: читал книги о кино, снял короткометражку как режиссер, оператор и монтажер. По ходу работы над фильмом я тоже учился, менялся, особенно на этапе монтажа. Я стал менее сентиментальным, каким часто бывал в пьесах, стал меньше заигрывать со зрителем. Есть фильмы, которые трогают, умиляют, выжимают из тебя слезу, но ты понимаешь, что все это обычная спекуляция. Надеюсь, нам этого удалось избежать. Я сознательно не хотел делать чернушный фильм, задача была добиться ощущения воспоминаний о детстве, таких странных обрывков. А детство, какое бы страшное оно ни было, не может быть черно-белым – ты все равно будешь помнить его ярким и красивым. Также, чтобы меньше привязываться к быту, у главных героев нет имен, и они почти не говорят, по крайней мере, они не говорят ни о чем значимом. Это жизнь, детство, воспоминание, которого вроде и не было. Когда мать в конце возвращается, становится понятно, что она не только свою, но и жизнь своей дочери умудрилась утянуть за собой. Вообще, каждый раз, когда я пересматриваю фильм, я нахожу в нем новые смыслы. Рассказывая какую-нибудь историю, я никогда не думаю, о чем она, - пусть каждый зритель сам для себя это решит. Единственное – я надеюсь, что этот фильм даст понимание людям о любви, не любви, плохом и хорошем». Яна Троянова... да, вот она и рассказала мне все это. Рассказала мне о событиях и ощущениях своего детства и буквально заставила написать этот сценарий. Образно выражаясь, заставила. Она заразила меня этой идеей и очень помогала во всем – во время подготовки она была самым главным человеком. Мы вместе ездили выбирать натуру, вместе отсмотрели пять тысяч девочек. Сначала она была моей актрисой в спектакле «Черное молоко», а потом стала моей женой. Тогда еще, когда нас выгоняли с этой пьесой разных театров, она единственная два года бегала со мной с этим спектаклем, пока мы его в итоге не поставили 12/22/2009 11:07:51 AM Самарский областной суд рассмотрит иск прокурора области... Самарский областной суд рассмотрит иск прокурора области о признании экстремистским художественного фильма "Россия 88". Как сообщил в эфире радиостанции "Эхо Москвы" режиссер Павел Бардин, истец требует "конфисковать из гражданского оборота" все копии фильма и запретить его на территории страны. "Основанием стала экспертиза, которую проводил Самарский госуниверситет. У меня к ней есть очень много вопросов. Инициатива исходила от УФСБ по Самарской области, которое где-то обнаружило пиратский диск (я уверен в этом, поскольку других нет) и опросило каких-то двух неизвестных мне граждан, которые подтвердили, что содержание фильма является экстремистским", - рассказал П. Бардин. "Как оптимист, я надеюсь, что это просто недоразумение. Мы едем туда выяснять, недоразумение ли это", - добавил режиссер. Вместе с ним на суде будет присутствовать сопродюсер фильма, сыгравший главную роль Петр Федоров. Адвокатом выступит другой сопродюсер Гия Лордкипанидзе. "Странно одно: как компетентные и уважаемые люди с высшим образованием могли перепутать позиции персонажей фильма с позицией авторов, которая явно антифашистская и антиэкстремистская", - отметил П.Бардин. Он подчеркнул, что "все авторы и продюсеры фильма чтут главный закон нашей страны". В рамках прошедшей вчера церемонии вручения 12-ой Национальной премии кинокритики и кинопрессы "Белый слон" работу Павла Бардина признали "Событием года". Также в этом году фильм "Россия 88" был включен в программу "Панорама" Берлинского кинофестиваля, где получил высокие оценки критиков и был хорошо принят зрителями. На фестивале кинематографических дебютов "Дух огня" в Ханты Мансийске картина удостоилась специального приза. Кроме того, фильм был включен в программу фестиваля "Кинотеатр.doc", однако его показ отменили по неизвестным причинам. 12/11/2009 8:55:55 AM Любите внуков, они отомстят вашим детям 20 марта в Доме кино состоялась премьера картины режиссера Сергея Снежкина "Похороните меня за плинтусом". Фильм снят по мотивам одноименной повести Павла Санаева. В главных ролях – Светлана Крючкова, Алексей Петренко, Мария Шукшина. Книга, номинированная на премию Букер, вызвала интерес и признание множества читателей разных поколений. Посвященная Ролану Быкову (отчиму Павла Санаева) и рассказывающая о непростых отношениях в семье народного артиста Всеволода Санаева, книга автобиографична и очень искренна. У каждого героя есть свой реальный прототип, но фильм, как впрочем, и книга, не из категории скандальных подробностей из жизни звезд, а отдельное, не привязанное к конкретным личностям, целостное художественное произведение. Упоительно тонкое и лиричное. Исповедь человека, дошедшего до крайней степени откровенности, фильм передать не смог. "По мотивам" здесь ключевое слово. Что-то добавили, многое убрали, что-то растянули, что-то сократили. В общем, зрители, читавшие повесть и трепетно к ней относящиеся, будут разочарованы. У тех же, кто повесть не читал, останется чувство недосказанности, которое приведет их или к прочтению первоисточника, или прослушиванию аудиокниги, записанной автором, или просмотру спектакля в театре "Балтийский дом". Так что цели просвещения масс фильм, безусловно, послужит. Несмотря на присутствие нескольких основных персонажей, из всего фильма остаются в памяти только два героя: мальчик Саша Савельев (дебют в кино Саши Дробитько, отобранного из 300 петербургских первоклассников) и его бабушка (Светлана Крючкова). Родители, предполагаемые несчастными, в исполнении Марии Шукшиной и Константина Воробьева запоминаются только комически страстным и безнадежным танго, исполняемым под аккомпанемент хита "Разноцветные ярмарки" Марыли Родович. Но и этот танец смотрится исключительно как вставной номер. Страдания матери, лишенной возможности видеть сына, с экрана не передаются, более того беспомощность и вялость героини Шукшиной с какого-то момента начинают раздражать. Долгожданное же воссоединение матери с сыном воспринимается не как светлый счастливый конец, а как безвыходная ситуация (кто еще после смерти бабушки сможет присматривать за ребенком). Одновременно удовольствием и разочарованием служит образ Светланы Крючковой. Удовольствие от прекрасной игры, ярких сочных красок, срывающих многократные аплодисменты. Разочарование из-за того, что "разыграться" в пространстве, созданном режиссером, негде. По этой же причине некоторые сцены кажутся нарочитыми и утрированными, а сцена телефонного разговора – откровенно затянутой (в зале она сопровождается подсветкой мобильных телефонов заскучавших зрителей). Поданная дозировано, фрагментарно, она могла бы стать подлинной кульминацией и поставить фильм в ряд глубоких социальных драм. Но никакой пронзительности мы не найдем. Одна растянутость. Образ, созданный Крючковой, – "сумасшедшая бабушка", до безумия любящая своего внука. Это о таких бабушках Жванецкий написал "Давно родились, много помнят и все работают, работают, работают, работают. Наше старое солнце". Страшная жизнь, в которой отразилась вся история нашей страны, – война, потеря ребенка, близких, несложившаяся, а такая возможная карьера актрисы, и личная жизнь – все это огрубило ее, но чувство любви, неизбывной и умопомрачительной не уничтожило. Что осталось у нее кроме этого мальчика? Кому она еще также жизненно необходима? И отсюда такая энергия и сила (чего стоят каждодневные разъезды по врачам во имя "спасения" ребенка). Она, старая уже женщина, гораздо деятельнее, чем ее никчемная и хнычущая (по фильму) дочь. Любовь ее из категории "сверх" и "гипер", потому обретающая такие удушающие для её объекта формы. Мучает, терзает, терроризирует, но любит. Больше жизни. Борется за свое дохлое, как ей кажется, еле держащееся на ногах счастье, и погибает в этой борьбе. Этот образ оказался неподъемным для фильма, а измененный финал истории так и не дал ему воплотиться в полной мере. Жаль. Отдельным настораживающим фактором в фильме является пресловутый и вечный "еврейский вопрос". Как-то уж очень много намеков на этот счет присутствует на экране; в книге ничего подобного нет. Оставим это без комментариев. Финал – отдельное большое разочарование. История, обреченная на зрительские смех и слезы в идеальном их соотношении обрывается здесь какой-то непонятной меркантильной концовкой. Анекдотическая и потому страшная картина того, как у еще не зарытого гроба возникают мысли о разделе имущества покойной – это финал какой-то другой истории из наших будней, опровергающий все то, что было "от бабушки", он нелогичен и неприятен. Впрочем, несмотря на все это, фильм посмотреть стоит. Один раз и дома, за чашкой чая, в семейном кругу, с воспоминаниями и пояснениями для младших поколений прямо по ходу картины (так, например, слезы матери по поводу последних порванных колготок, сравнимые с горем от невозможности увидеть сына, требуют для поколения NEXT отдельного комментария). Фильм заставит поностальгировать, посмеяться, погрустить. Всего понемногу и ничего в полной мере. Главное достоинство – текст, с которым после просмотра кино непременно появится желание познакомиться. А это уже немало. Эмилия Деменцова |
|
Copyright 1998-2010 RussianDVD.com
| ||||||||||||