RussianDVD.com
 
Поиск по сайту
 
 
 
 

DVD Audio VHS Blu-ray   Digital Library
Идентификация       E-mail:    Пароль:  Регистрация

Новости

4/10/2012 7:32:27 AM
Пиррова победа
"Жила-была одна баба" удостоилась "Ники", но не внимания зрителей
Премию "Ника" - официальную награду Российской Академии кинематографических искусств - в этом году вручали в 25-й раз. Судя по первой реакции на прошедшую в воскресенье, 8 апреля, церемонию, она запомнится преимущественно скандалом с участием Ксении Собчак, Чулпан Хаматовой и Евгения Миронова. Это грустно по двум причинам. Во-первых, никакого отношения этот скандал (как давно уже и сама Чулпан Хаматова) к кино не имеет. Во-вторых, из-за него фокус общественного внимания сместился с действительно значимого события - противостояния "Елены" Андрея Звягинцева и "Жила-была одна баба" Андрея Смирнова.
В России кино снимают нечасто, зато киноакадемий у нас, как известно, целых две - Российская академия кинематографических искусств и Национальная академия кинематографических искусств и наук России. Про эти два института человеку, далекому от гламурных дрязг, стоит знать только то, что у каждой из академий есть своя премия и эти премии друг с другом соперничают.
В декабре 2011 года, когда своих претендентов на премию "Золотой орел" объявляла Национальная академия, стало известно, что "Елена" Андрея Звягинцева получила сразу 10 номинаций, в то время как "Жила-была одна баба" Андрея Смирнова осталась не у дел. Своего рода издевательством смотрелось то, что в номинацию "Лучший фильм" попали "Два дня" дочери Андрея Смирнова Авдотьи. Что же касается "Елены", то выбор жюри "Золотого орла" был во многом предсказуем: у картины Звягинцева уже был приз "Особого взгляда" в Каннах, гран-при Гентского международного кинофестиваля и даже признание European Film Awards, выдвинувшей Надежду Маркину на звание "Лучшая актриса года". Так что не было ничего странного в том, что в январе 2012-го "Елена" получила награды "Золотого орла" за лучший игровой фильм, лучшую режиссуру, лучшую операторскую работу и лучшую женскую роль второго плана. Право слово, ну не "Шапито-шоу" же называть лучшим фильмом года?
Номинации на "Нику" были куда интереснее. С одной стороны, "Елену" и тут не обошли вниманием - ленте Звягинцева досталось 7 номинаций (не намного меньше, чем на "Золотом орле"). С другой стороны, "Жила-была одна баба" получила 9 номинаций, причем в большинстве важнейших из них, включая "Лучший фильм", картины сошлись лоб в лоб.
Победа, как мы знаем, осталась за лентой Смирнова: "Жила-была одна баба" получила награды в категориях "Лучший фильм", "Лучшая мужская роль второго плана" (Роман Мадянов за роль Баранчика), "Лучший сценарий" (Андрей Смирнов), "Лучшая работа художника" и "Лучшая работа художника по костюмам". В свою очередь "Елене" Звягинцева достались "Ники" за лучшую режиссерскую работу (Андрей Звягинцев), лучшую операторскую работу (Михаил Кричман), лучшую женскую роль второго плана (Елена Лядова). Кроме этого в категории "Лучшая женская роль" жюри премии решило назвать победительницами актрис обоих фильмов - Надежду Маркину и Дарью Екамасову. Единственная из основных категорий, в которой "Ника" не досталась ни одному из двух фильмов, стала "Лучшая мужская роль" - здесь жюри отметило Сергея Гармаша за роль в фильме "Дом". Выступая на церемонии, Андрей Смирнов сказал: "Все, что я хотел высказать своим зрителям, вложено в картину, а прибавить мне нечего."
Здесь уместно будет сделать небольшое отступление. За день до церемонии в эфир вышел "Закрытый показ" Гордона, в котором как раз демонстрировали фильм Смирнова. Перед показом режиссер сказал очень интересную вещь - он назвал фильм первым и, вероятно, последним, которого не касалась рука цензора, то есть подчеркнул свою ответственность за все, что происходит в его фильме.
Обсуждение, которое последовало за фильмом, наглядно показало, что работа Смирнова - это представитель давно вымершего вида, динозавр, которому режиссер просто не дал умереть. Сними он сериал из 20 серий, к нему, наверное, не было бы никаких вопросов, но большое, цельное, сложное и тяжелое кино - это уже за пределами способностей даже таких уважаемых людей, как журналист "Огонька" Дмитрий Губин и главред "Литературной газеты" и писатель Юрий Поляков. Тот же Губин, например, в течение всего обсуждения настаивал на том, что "Жила-была одна баба" - это производственный провал и ничего с этим не поделаешь. А писатель Поляков говорил о том, что это произведение очерняет бойцов Красной армии и большевиков в целом.
Действие фильма Смирнова, действительно, заканчивается сценами, изображающими антоновский мятеж в Тамбовской губернии. Но смысл его оказался не понят абсолютно. Теперь даже непримиримые эстетические оппоненты господина Пучкова, который включился в дискуссию о "Жила-была одна баба" на своем сайте, всерьез разделяют его точку зрения на фильм: мол, "картина и вправду антисоветская, действительно поклеп на большевиков, на..." - и дальше говорят что-нибудь невразумительное. И это при том, что на самом деле это кино пытается полностью абстрагироваться от идеологии и поговорить со зрителем о фундаментальных и общечеловеческих темах.
Из всего этого можно сделать только один вывод: очень жаль, что фильм получил свои "Ники". Из-за наград фильм попал в категорию мейнстрима, как бы избито это ни звучало. А кто, скажите, захочет разбираться в мейнстриме? Остается лишь повесить на фильм ярлык и изредка демонстрировать его по центральным каналам, быть может, ночью - уж больно много в нем жестоких сцен.
Уж лучше бы, право слово, все призы достались "Елене" Звягинцева. Это прекрасно снятое современное кино с длинными красивыми планами, сочной картинкой и предсказуемым сюжетом (кто-то разве сомневался, что Владимира отравят?), кино, которое, вроде бы, заставляет задуматься, но не сильно. А фильм, который ведет к духовному катарсису, по-крайней мере в современной России, должен, да простит меня режиссер, оставаться в статусе андерграунда. Только затем, чтобы остаться в памяти надолго, а быть может, и навсегда.

Андрей Коняев
12/14/2011 1:50:14 PM
Новая экранизация пушкинского Бориса Годунова
Новая экранизация пушкинского «Бориса Годунова», осуществленная Владимиром Мирзоевым, не заинтересовала ни одну прокатную сеть. Едва ли не главную нашу историческую драму разыграли популярнейшие актеры, но увидеть картину вы можете лишь в двух независимых московских кинотеатрах.
Действительно, зачем же сегодня связываться со странным «Годуновым», где царь действующий и царь самопровозглашенный одеты в современные костюмы, ездят один в лимузине, другой – на танке? Царедворец князь Воротынский окидывает взглядом московский пейзаж с заслоняющими горизонт небоскребами Сити и спрашивает коллегу Шуйского, чем кончится тревога. «Чем кончится? Узнать не мудрено: народ еще повоет да поплачет, Борис еще поморщится немного, что пьяница пред чаркою вина, и, наконец, по милости своей принять венец смиренно согласится; а там – а там он будет нами править по-прежнему».
«В текстах Пушкина, Шекспира накоплены смыслы для многих поколений, – размышлял Мирзоев, представляя летом свой фильм на фестивале в Выборге. – Трудно было бы сделать картину с такими смыслами на современном материале. Получилась бы агитка, сатира. А классика работает с архетипами. Посмотрите, как подозрительно легко пушкинский текст раскрывается в эстетике нашего фильма». И правда, ничуть не отдает пошлостью мирзоевский перенос событий драмы в наши дни. Казалось бы, мы уже «объелись» подобными интерпретациями классических сюжетов – и в кино, и в театре, – но этот «Борис Годунов» лишен многозначительных авторских «подмигиваний», пафосных акцентов – вот, мол, полюбуйтесь, все у нас как было, так и осталось. У Владимира Мирзоева есть вкус и понимание, что востребованный прием можно применить лишь по необходимости. Он рискнул и выиграл. Не поменял ни строчки, ничего не дописывал, только хорошо поработал с хорошими актерами. Те произносят пушкинский текст просто, без театральщины, и он звучит так, как звучит наша будничная речь, – и от этой-то простоты мороз по коже. Меняются формы жизни, но неизменен процент людей, стремящихся к власти, неизменны страсти, толкотня вокруг государственного руля. В общих чертах сохранны даже основные амплуа: царь, свита, оппозиция. Рядом с царем Борисом на всех мероприятиях находится Патриарх. В исполнении Андрея Ташкова он очень современный пастырь. В свободное от службы время даже садится на велотренажер, крутит педали и попутно разбирает дело беглого черноризца Григория Отрепьева.
Связь царя с общественностью, как мы помним, осуществляет дьяк Щелкалов. В голову Мирзоева пришла блестящая мысль пригласить на эту роль Леонида Парфенова. Он то и дело возникает на экранах телевизоров и зачитывает тексты царских указов со своими фирменными обертонами, заглядывая в айфон и поправляя невидимый наушник. Соответственно, и народ теперь не толпится у стен Кремля, а сидит на кухнях и смотрит в телевизор. Условное пушкинское «народ» Мирзоев воплощает в двух семьях: простецкой, где работяги отдыхают после трудов, располагают перед экраном стопочки, холодец, и интеллигентной, где пьют кофе, курят тонкие сигареты и недоверчиво ухмыляются на реплики дьяка Щелкалова. Это, пожалуй, принципиальное отличие того времени от этого – живого контакта народа с властью больше нет, а в ретрансляции царской воли телезрителям чудятся не то подвохи, не то подмены. В общем, и те, что попроще, и больно умные чуют, что им чего-то недоговаривают. «Народ! Мария Годунова и сын ее Феодор отравили себя ядом, – сообщает им в финале Щелкалов–Парфенов. – Мы видели их мертвые трупы», – и тут, где у Пушкина «народ в ужасе молчит», мирзоевский народ просто жмет кнопку на пульте, вырубает телевизор – достало вранье!
Владимир Мирзоев собрал в своем «Борисе Годунове» отличный актерский ансамбль. Каждое лицо (а почти все они нам хорошо знакомы) «садится» на образ точнехонько. Например, царь Борис – «вчерашний раб, татарин, зять Малюты» – Максим Суханов. В облике его ощутим восточный след. Как-то лукаво, на азиатский манер умеет он прищуриться, смерить оценивающим взглядом. С замечательным тщанием подобрали ему экранных детей – и царевна Ксения, и наследник Феодор тут смуглые, черноглазые полукровки. Это привносит в знакомую историю какой-то дополнительный, никем особо раньше не раскрученный смысл. Сегодня он растворен в нашем воздухе. Борис и его «щенки» – люди с другим разрезом глаз и оттенком кожи и тем уже вызывают у русских «патриотов» раздражение. Хорош «лукавый царедворец» Шуйский в исполнении Леонида Громова – на вид валенок, а номенклатурная хитреца помогает вписаться в любой вираж истории. Успел сняться в картине Михаил Козаков – вряд ли кто-то сыграл бы лучше мудрого старца Пимена. Совершенно неожиданным Отрепьевым – страстным, вдохновенным – предстал завсегдатай многих боевиков и криминальных муви Андрей Мерзликин. Ему под стать и красавица Марина – Агния Дитковските. Их знаменитая сцена у фонтана перенесена в бассейн, который, естественно, имеется в доме Мнишеков, как в любом фешенебельном современном особняке. Самозванец ловко опрокидывает гордую полячку в воду – там ей приходится запеть по-другому. На таких – неожиданных и одновременно естественных – поворотах построен фильм. Мирзоев ни в коей мере не упражняется в изобретательности на хрестоматийном тексте. Просто ставит «Бориса Годунова». Здесь и сейчас.
12/6/2010 8:13:35 AM
Mрачная сказка для взрослых
Фильм дебютанта Василия Сигарева «Волчок» получил гран-при на фестивале «Кинотавр» и был обласкан критикой. До «Волчка» Сигарев работал на театральных подмостках. Он первый не англоговорящий драматург, удостоенный награды «Evening Standard Theatre». Переход к «важнейшему из искусств» получился, несомненно, удачным. Жесткая драма о сложных отношениях матери и дочки цепляет своей искренностью и блестящей игрой всех актёров («Кинотавр» за лучшую женскую роль Яне Трояновой).
В истории нелюбимой дочери и любимой ею матери есть нечто практически сказочное, как с визуальной стороны, так и с сюжетной: в начале картины мама рассказывает девочке страшную сказку; якобы раньше та была волчком, которого нашли на кладбище. Ребёнок этому верит и делает из ближайшего кладбища игровой дворик: гуляет среди могил, ест конфеты и заводит себе друга в лице недавно умершего мальчика (дикие штучки вроде разговоров и поцелуев с фотографией мёртвого друга прилагаются).
«Волчок» вообще местами напоминает страшную версию «Алисы в стране чудес» (к слову, маленькая Полина Плучек даже внешне похожа на Алису из старого советского мультфильма), или больше - «Страну приливов» Терри Гилиама, которая также полна довольно страшных игр, потусторонних друзей и отчаянного одиночества. Однако «сказочная» часть «Волчка» быстро обрывается. В своём сценарии Сигарев концентрируется исключительно на отношениях двух людей, привязанности покинутого ребёнка к горе-мамаше и их непрерывном беге друг за другом. Актрисы Яна Троянова и маленькая Полина Плучек вместе составляют своеобразный «тандем бегущих»: мать бежит от дочери, дочь - за матерью. При этом абсолютно ясно, что, если кто-то не остановится, всё закончится плачевно: можно понять, почему никак не хочет остановиться заблудшая мать, но вот почему не останавливается подросшая дочь, так и остаётся вопросом.
Нельзя не сказать, что именно здесь в сценарии проявляется некая концептуальная дыра. Девочка крайне болезненно переживает наплевательское отношение матери, но продолжает любить и скучать по ней на протяжении многих лет. Неясно только, какие нити так крепко притянули одну к другой - дочерней любви здесь уже не достаточно, чтобы оправдать эту привязанность. Ребёнок жил с матерью, видел её запои, срывы, жестокое отношение к окружающим людям, ощущал на себе одно за другим её предательства - и за всё это время ни разу не возненавидел её, не усомнился в её авторитете. Не происходит этого даже тогда, когда девочка взрослеет, и, живя с тёткой, начинает познавать мир, а значит и преодолевать свою зацикленность. Угловатый подросток-дочь, несмотря ни на что, вернувшуюся маман всё-таки принимает, хотя, по логике, скорее должна была бы отвергнуть.
«Белый олеандр» режиссёра Питера Космински, очень похожий на «Волчка» по фабуле, рассказывает о столь же непростых отношениях дочки-матери всё-таки тоньше и психологически интереснее, хотя и не так чарующе мрачно. За чудесную операторскую работу, сделавшую фильм Сигарева в равной мере красивым и страшным, зрители могут сказать спасибо оператору Алексею Арсентьеву. Самая же тяжёлая ноша, безусловно, досталась семилетней Полине Плучек: маленькая актриса сумела полностью войти в тёмный, пугающий мирок девочки-волчка.
Картина Сигарева практически идеальна по своей форме, сценарные же недомолвки отыгрываются за счёт блестящих актёрских работ. У «Волчка» есть и ещё одно, как оказывается, значимое преимущество перед некоторыми другими российскими кинофильмами, также выходящими на экран этой осенью: на выходе из кинозала зритель может ответить себе на очень важные и нужные вопросы - о чём он смотрел фильм, и зачем, по его, зрительскому, мнению, его сняли. Основная мысль «Волчка» проста как божий день, но вся прелесть фильма заключается именно в том, как эта, по сути, банальнейшая история рассказана и показана. Иными словами - цепляет, чего уж.

Васса Петрова
9/25/2010 5:44:51 PM
Олег Дорман (фильм "Подстрочник") отказался от ТЭФИ.
Вот текст, который зачитан со сцены:
Уважаемые коллеги,
когда Академия предложила нам выставить фильм «Подстрочник» для участия в соревновании, мы отказались.
Мы не хотели получать премию ТЭФИ и не хотели объяснять, почему.
Тем не менее, премия присуждена. Я не могу ее принять, и вынужден объяснить причины публично.
Но сначала я хочу сказать спасибо двум людям, без которых «Подстрочник» никогда бы не попал в руки телевизионным руководителям. Это Григорий ЧХАРТИШВИЛИ и Леонид ПАРФЕНОВ.Я хочу также выразить благодарность — понимая решительность их поступка — Олегу ДОБРОДЕЕВУ и Сергею ШУМАКОВУ, пустившим фильм в эфир.
Я хочу еще, пользуясь уникальным случаем, от всего сердца поблагодарить российскую публику, в которой никогда и не сомневался. Я горжусь, что за «Подстрочник» голосовали мастера, которых я почитаю.
Очень надеюсь, что все они поймут меня.
Среди членов Академии, ее жюри, учредителей и так далее — люди, из-за которых наш фильм одиннадцать лет не мог попасть к зрителям. Люди, которые презирают публику и которые сделали телевидение главным фактором нравственной и общественной катастрофы, произошедшей за десять последних лет.
Кто-то сеет и печет для нас хлеб, кто-то проводит жизнь в шахте, в море, или на военной службе, или в торговом ларьке.
На людях образованных, думающих, лежит ответственность перед теми, кто не столь образован и не посвятил себя духовной деятельности.
Получив в руки величайшую власть, какой, увы, обладает у нас телевидение, его руководители, редакторы, продюсеры, журналисты не смеют делать зрителей хуже. Они не имеют права развращать, превращать нас в сброд, в злую, алчную, пошлую толпу.
У них нет права давать награды «Подстрочнику». Успех Лилианны Зиновьевны Лунгиной им не принадлежит.

Олег Дорман
7/25/2010 10:47:52 AM
Злое криминальное ретро про братву и девушку с характером
Пока молодого бандита Бабая, взятого за тройное убийство (было бы четверное, но «люгер» заело), усиленно пытаются расколоть на предмет заказчика, полу­безумный севастопольский авторитет Рашпиль, которому его показания могут выйти боком, посылает четверку бритых друзей в Чехию привезти из пражского борделя Бабаеву сестру Анжелу по кличке Чужая (Романычева) — как гарантию того, что тот будет молчать.
Адаптируя к своим загадочным нуждам написанный в начале нулевых сценарий киевского литератора Нестеренко (если верить ему самому, тогда только вышедшего по амнистии), продюсеры Эрнст и Толстунов отправили в корзину вроде бы самое главное — выкидные матерные диалоги с бесконечными «говномутками», «голимыми буттерами» и прочим, от чего так спирало дыхание у ин­теллигентных поклонников «Чужой», когда в 2006-м бесхозный сценарий от­дельной книжкой напечатало издательство Ad Marginem. И поначалу «Чужая» действительно смотрится так, будто из нее слили всю кровь, — через силу насупленной несмешной репликой «Бумера» (в ответ и вдогонку которому когда-то и сочинялся изначальный сценарий). Но главная героиня, появляющаяся тут на манер акулы из «Челюстей» — по частям и почти с получасовым опозданием, первым же расфокусированным взглядом мимо камеры снимает все накопившиеся вопросы — дальше уже не особенно беспокоят ни красивости, которы­ми спорадически балуется режиссер-постановщик, ни даже то, что фактурные театральные артисты, играющие уголовников, нет-нет, а дадут между «сукой» и «бля» мхатовскую паузу. Наверное, потеряв вместе с цветистыми диалогами изрядный процент пресловутой аутентичности, «Чужая» вместе с тем ощутимо прибавила в масштабе: книжка была в конечном счете про то, что целеустремленная женщина страшнее любого бандита, фильм же о том, как бытовое кри­минальное зло пасует при встрече с тем, которое с большой З. Впрочем, было бы странно, если бы у главы Первого канала плохо получилось кино про зло, с какой бы оно ни было буквы.

Роман Волобуев
7/25/2010 10:40:09 AM
Пожалуй, в любой постсоветской чернухе всегда таилась не то что бы истина, но крохотный месседж или хотя бы какое-нибудь скромное моралите...
От словосочетания «лихие 90-е» как-то уже немножечко подташнивает. Если в квартире имеется хотя бы один работающий телевизор, где эти непростые для страны времена с едва ли скрываемым содроганием ежедневно мусолят, то подташнивает еще больше. И, разумеется, кого-кого, а молодых отечественных кинематографистов, которые буквально зациклились на блатной бандитской романтике понять можно. У них у всех перманентный поиск своего авторского стиля, стремление хорошенько простимулировать ностальгию, в конце концов, все они сильно озабочены понятным и распространенным, тем не менее, совершенно неосуществимым желанием заработать для себя репутацию этаких российских Квентинов Тарантино.
Далее хорошая новость: «Чужая», снятая под личным патронажем Константина Эрнста, относится в большей степени к кинематографу, чем тот воз и маленькая тележка телесериалов, вышедших на заявленную в синопсисе тематику. Сценарий к фильму был написан скандально известным контркультурным деятелем Адольфычем, успевшим в свое время побрататься с криминалом, побывать в местах не столь отдаленных и, что немаловажно, вернуться оттуда живым. Наверное, это в какой-то степени лишняя и бесполезная информация, но если нынешний ценитель бандитских саг решится вдруг отправиться в кинотеатр исключительно за тем, чтобы произнести после просмотра сакраментальное: «Все так и было», то «Чужая» гарантированно удовлетворит все эти сомнительные стремления обывателей к пущей аутентичности. Обсценная лексика звучит здесь столь же часто, как и печальные песни Тани Булановой, доносящиеся из хриплых динамиков машины главных героев, а если кого-то на экране пытают, то обязательно с соответствующим натурализмом, дабы боль ощущали не только персонажи, но и зрители.
В этой вышколенной до какого-то чрезвычайно яркого блеска работе, непонятно лишь одно: зачем ее делали? Пожалуй, в любой постсоветской чернухе всегда таилась не то что бы истина, но крохотный месседж или хотя бы какое-нибудь скромное моралите. Алексей Балабанов рефлексировал на тему, что с этими бесчисленными Бабаями, Горбатыми и Малышами в итоге стало. Авторы «Бригады» замыкали сериал пошловатыми, но все же доходчивыми рассуждениями, мол, просто так в этой жизни ничего не дается. А в «Чужой» нет ничего, кроме занятной истории про туповатых бандюков, которых обвела вокруг пальца хитрая бабища. Назвать при этом данную девицу персонифицированным злом язык как-то не поворачивается: она (мощнейший бенефис интеллигентной театральной артистки Натальи Романычевой) умная и приятная, причем ровно настолько, что картина с заведомо отрицательной главной героиней к финалу превращается в раскатистый феминистический гимн.
Что касаемо гложущего вопроса «зачем?» — ответ на него целиком и полностью вмещается в благозвучную фамилию продюсера ленты. Эрнст — все-таки чрезвычайно умный человек: прикрепив на постеры картины сильно привлекающее внимание ограничение по возрасту, он добился невероятной популярности картины как раз среди подростков; закончив картину потешной демонстрацией жмуриков в морге, намекнул зрителю на стабильность и безопасность эпохи нынешней. Понятное дело, что былой криминал, к сожалению, живее всех живых, просто он засел повыше. А успокаивать народ, конечно, надо: либо так, либо программой «Время», апологетикой которой «Чужая» и является.

Анатолий Ющенко
7/25/2010 10:16:14 AM
Ни тебя, ни меня, ни его…
В прокат вышла спродюсированная Константином Эрнстом и Игорем Толстуновым «Чужая» – отменно сделанная бандитская сага, замыкающая круг.
Похоже, отечественное кино, потеряв последние крохи зрительского доверия и последовательно облажавшись по всем фронтам – кинофантастике, мелодрамам, костюмным историческим лентам, масштабным боевикам, малобюджетным комедиям etc, плюнуло и решило начать все сначала, исполнив полюбившиеся «Валенки». Круг замкнулся – возвращаемся к тому, с чего начали десятилетие назад, на стыке 90-х и нулевых. К жанру, который зрительский интерес, собственно, тогда и пробудил. К бандитской драме.
Не то заново начинаем, не то точку ставим.
Наши достижения здесь, как известно, исчерпывались тремя большими Б – «Братом», «Бригадой» и «Бумером». Стартовавшая в четверг в прокате «Чужая», похоже, имеет хорошие шансы внести в этот список некое алфавитное многообразие.
Итак, опять веселые 90-е – опять четверка крепких стриженых пацанов в черных кожаных куртках несется куда-то на подержанной иномарке. На сей раз в Чехию. У севастопольских бригад война. Бабая, положившего из «люггера» троих (было бы четверо, но ствол заклинило) приняли мусора и усиленно колют на предмет показаний. Местный авторитет Рашпиль, дабы избавить незадачливого подчиненного от соблазна «запеть», отправляет Малыша с его ребятами – Соплей, Гирей и Шустрым – в Прагу за бабаевской сестрой Анжелой, по кличке Чужая.
Вот только Чужая эта окажется «сукой редчайшей, редкой масти тварью» и все перерешает по своему, напустив на пути кровищи, как на бойне.
Книга Владимира «Адольфыча» Нестеренко, по которой сделан фильм, изрядно нашумела в окололитературных кругах лет пять назад – и нашумела вполне заслуженно. Написанная в пику «Бумеру» как сценарий «правильного» фильма о братве, где все будет «как на самом деле», она отличалась предельной психологической достоверностью, натянутым струной сюжетом, неподдельным драйвом и совершенно шикарным языком. Вольные упражнения Адольфыча в матерно-жаргонных диалогах заставляли патентованных филологов становиться на четвереньки и завистливо выть на Луну.
Именно поэтому экранизацию поклонники книги ждали с изрядной тревогой: киношники наши, как известно, дестроеры знатные, им только в руки дай что-нибудь.
Опасения усугублялись еще и тем обстоятельством, что киноверсия «Чужой» была принципиально «ничьей», безликой.
Ни о режиссере, ни о занятых в фильме актерах никто не мог сказать ничего определенного: Антон Борматов доселе отметился лишь двумя нешумными телесериалами, актеров тоже набрали незасвеченных, главную героиню так вообще выдернули из театра города-героя Севастополя. Собственно, глаз в титрах цеплялся лишь за две фамилии: продюсерами фильма выступили Константин Эрнст и Игорь Толстунов. Этот дуэт недавно уже нашумел на всю страну сериалом «Школа», и никто бы не рискнул предположить, что они выкинут на этот раз.
Опасения, впрочем, оказались напрасными.
Ключевое для «Чужой» слово – адекватность.
Фильм абсолютно адекватен сценарию. На экране абсолютно адекватные 90-е, воссозданные с каким-то даже оголтелым перфекционизмом. Все персонажи живые, без малейших примесей картона, и ведут себя именно так, как должно. На убеждение зрителя в реальности происходящего работает все: ни одного узнаваемого лица в кадре, все предельно аккуратно, все ходят по струнке, никто не тянет одеяло на себя – ни режиссер, ни оператор, ни Кирилл Полухин (Малыш) с Натальей Романычевой (Чужая), вытягивающие на себе первую и вторую половину фильма соответственно. В итоге степень достоверности происходящего для нашего неизбалованного зрителя создается запредельная.
Что остается фильму в условиях «все как в жизни»? Правильно – сама история. Тут уже сам рассказ или везет, или не везет весь этот поезд.
История, рассказанная Нестеренко, как я уже говорил, писалась в противовес «Бумеру». То есть безо всякой романтизации, без соплей и сантиментов, без морализаторства – неприкрытая правда жизни, неприглядная изнанка социальных механизмов, двигающих парнями с голдами на бычьих шеях, прущих по жизни ледоколами, в лобовую. Но история эта, при всей ее аутентичности, литературная. Это все-таки «роман», одна из тех баек, что рассказываются на пересылках по десятку за ночь, следуя принципу «не приврешь – не интересно».
И слава богу, потому как вместо пугающе лаконичного документа эпохи мы получили многослойный рассказ, в котором каждый умеющий и желающий искать смысл найдет свое.
Кто-то вытащит сагу о безжалостном фатуме, сначала не оставившем людям выбора, а потом будущего и равнодушно смахивающем отыгравшие фигурки с доски. Другой – рассказ о безоглядной и обоюдоострой силе любви, пламя которой может оказаться смертельно опасным и для ее носителя. Третьи увидят там горькую притчу о том, что в условиях, когда рушатся все устои, самым сильным оказывается не тот, кто идет против правил, а тот, кто никакими правилами в принципе не скован, ни извне, ни внутри.
Но лишь до тех пор, пока устои рушатся. Как только приходит время собирать разбросанные камни, эта ничем не стесненная внутренняя свобода из достоинства превращается в приговор, а выживание оборачивается обреченностью.
Ничего личного, просто времена изменились.
К сожалению, именно это обстоятельство и омрачает перспективы этого, безусловно этапного, фильма. При всех своих достоинствах, «Чужая» вряд ли повторит прокатную историю «Бумера», на стезю которого ее старательно подталкивают создатели. Прокатчики явно делают ставку на «сарафан» – под него заточена и вся нетривиальная рекламная кампания фильма (чего стоит один ход с вброшенной в сеть псевдоэкранкой, вместо которой скачавшие обнаруживали в 1,4 Гб файле 8-минутный ролик в HD-качестве, в котором Рашпиль изысканно и не стесняясь в выражениях опускает скачавшего за нищебродство и отсутствие самоуважения).
Рад буду ошибиться, но боюсь, что весь этот фейерверк креативности и профессионализма просто мало кто заметит, и «Чужая», собрав «среднетипичные» 5–7 миллионов, тихо уйдет с экранов.
«Бумер», окупившийся и принесший прибыль на «сарафанном радио» и переполненных залах, вышел все-таки в начале нулевых – идеальное время для того, чтобы «остановиться, оглянуться» на только минувшие 90-е, ответить себе на вопрос «Что это было?». А сейчас… «Сарафан» обеспечивают люди, а кроме адекватности есть еще актуальность.
Недавно с армейским дружком болтали. «Серегу, земана моего, – говорит, – помнишь? Мы же с ним потерялись, когда я после дембеля в мореходке восстановился, а он в братву ушел. А тут встретил случайно. Таксистом работает, нормально все».

Вадим Нестеров
7/24/2010 5:58:00 PM
Единственное из русского кино, что стоит посмотреть этим летом....
Четверо активистов движения за полную социальную справедливость («отнять и поделить»), поскрипывая черными турецкими кожанками, мчатся по крымским дорогам в направлении чешской границы. Там, на чужой стороне, томится в борделях Праги некто Анжела (Наталья Романычева) — бедовая сестра арестованного бойца, уже, кажется, готового к даче показаний против печального от крэка крестного отца Рашпиля. Зачем Рашпилю понадобилась Анжела и что из этого вышло, известно, в общем, каждому просвещенному москвичу — повесть серьезного киевского автора Владимира «Адольфыча» Нестеренко «Чужая» много лет назад «закрыла в России блатную тему» даже для такого нетребовательного читателя, как писатель Минаев.
Мрачная репутация автора создает вокруг фильма заманчивую ауру, но ожидающие откровений о «темной стороне силы» будут разочарованы. Тут нет никакого «абсолютного зла», если не считать злом угашенную до абсолютной искренности блядь и человеческий удел как таковой. Все умрут, вопрос лишь в обстоятельствах — вот и все, о чем говорит эпилог фильма, а само путешествие пацанов на Запад начинается с двух несчастливых знамений. Стоит ли удивляться тому, что между стартом и финишем отважные герои погружаются в свою судьбу как в трясину? Выстрелы через глушитель звучат неприятным бульканьем, булькает и кровь, идущая горлом, сгущаются тени, ускоряется базар, стрекочут цикады, все медленно летят в ад, делая вид, что взбираются в гору… Все это настолько прозаично и депрессивно, что режиссеру Барматову пришлось пойти против духа и буквы оригинального сценария, вписав в финал сцену романтических рыданий Чужой над раненым Шустрым. Не все, мол, так цинично, есть в мире кое-что помимо трезвого расчета.
К счастью, этот вынужденный компромисс с хорошим и добрым не меняет в фильме ровным счетом ничего, кроме гендерных нюансов (лишенный молодецкой романтики текст Адольфыча был еще и отчетливо женоненавистническим). Стиль дебютанта Барматова все равно больше склоняется к камерному артхаусу, чем к эпопее типа «Бригады» или краснобайской сказке вроде «Бумера». Приглушенные краски, прозрачные, абсолютно реалистичные диалоги на «мурке», обилие крупных планов: насупленные взгляды, открытые переломы, кровь на висках. Можете представить себе романтический экшен, почти целиком сыгранный лицом и в помещениях?
Ну так его и нет, экшена-то. «Чужая» ведь вообще трагедия. Редкие, лаконичные сцены слаженного скоростного насилия не стремятся закошмарить несчастного зрителя — тут, скорее, впору говорить об эффекте «качелей», веселом социальном реализме, смехе над замиранием собственного сердца, помеси Гоголя с «На дне».
Очевидно, что история фактически гражданской войны, пересказанная одновременно надгробными плитами и песнями группы «Комбинация», не может быть ни однозначно страшной, ни безусловно смешной. «Каждому свое», как было написано на воротах одного часто упоминаемого Адольфычем заведения.

Василий Корецкий
2/19/2010 1:28:20 PM
Кот-вегетарианец на русском подворье
На православный то ли погост, то ли подворье, расплескав все лужи и сломав джип, заявляется с требованием сатисфакции авторитетный бизнесмен Павел Николаевич (Сергей Пускепалис): с хозяйкой подворья монахиней Екатериной (Ксения Кутепова), в миру Тамарой, этого любвеобильного мужчину связывало что-то личное. На погосте, меж тем, разворачивается следующая колоритная картина. Артель бомжей в плату за постой лениво достраивает деревянную часовню, охотно опустошая, при финасовой поддержке гостя, водочный и колбасный ассортимент местного сельпо, несмотря на пост. В коровнике живет просветленный бородач с рыжим котом-вегетарианцем. По двору бродит сердитый раскаявшийся человек с криминальным прошлым. А каждые десять минут настроение всем поднимает сирота-послушница — шикарная барышня с кустодиевскием бюстом (Ольга Попова), без пяти минут медик. Отношения этих людей между собой и сатисфакция Павла Николаевича, назревающая с приближением весны, и составляют, собственно, основную интригу фильма.
С первых же кадров "Скоро весна" Веры Сторожевой навевает не то, чтобы тревожное дежа-вю, скорее — удивление от знакомого пейзажа и населяющих его зверей с людьми. В "Путешествии с домашними животными", бравшем фестивальное золото в 2007-м, главная героиня жила на тех же выселках, каталась на дрезине с коровой и козой, и тоже отстаивала в себе независимую женщину перед одним любвеобильным типом, чтобы, в конечном итоге, усыновить детдомовца. В новом фильме выселки (грустная русская провинция), и время года (канун весны) абсолютно те же, только домик путевого обходчика сменил теперь погост, а его хозяйка (вновь в исполнении Ксении Кутеповой) постриглась в монахиню Екатерину. На погост, заметим, ее привела та же, что и в "Путешествии", трагедия бездетности, притом кустодиевская барышня — послушница-медик — в свою очередь повторяет поступок героини Кутеповой в предыдущем фильме: крепкому Павлу Николаевичу она предпочитает беглого солдатика — тоже, в общем-то, ребенка, о котором нужно проявлять материнскую заботу. Таким образом вполне светский тезис Сторожевой, заявленный еще в "Небе, самолет, девушка", что мужчина, при всех удовольствиях и преференциях, вещь в хозяйстве бесполезная и инфантильная, в новом фильме становится почти религиозным.
Но "Скоро весна" — не самоповтор режиссера "Путешествия", а скорее вариация обретенной наконец-то темы. Сторожева, поняв в 2007-м, что после многих лет эклектики взяла наконец-то собственную ноту, в новом фильме решила развить ее в аккорд. Звучит аккорд также душераздирающе, как украшающая саундтрек пронзительная шукшинская гармонь, но, к сожалению, в некоторый ущерб мелодии. Так, если в "Путешествии" число ключевых героев, за вычетом ненужного мужчины, стремилось к единице, то есть к соло женщины, обретшей собственную душу, здесь их уже целая толпа, и камера, рискуя вылететь в расфокус, с одинаковым интересом всматривается то в отросшую щетину Пускепалиса, то в иконописный лик Кутеповой, а он прекрасен, то в пышнощекую Попову, тоже, надо сказать, хорошенькую, не зная, на ком остановиться точно. Кого выслушать. В пределах одного погоста этим душам тесновато точно, а на подходе еще и бородач с котом, и целая артель бомжей и раскаявшийся человек с криминальным прошлым, и даже капитан милиции.
Впрочем, ближе к финалу фильм сам осознал, как же ему было тесно, вернув одного из героев на погост с вырезанной опухолью мозга. "Удалили лишнее", спокойно скажет этот полностью выздоровевший человек, снимая над бинтами шляпу. Действительно, велика русская душа, тут ухаживающая за солдатиками, там усыновляющая, здесь удочеряющая, требующая срочно сатисфакции, закусывающая водку колбасой в Великий пост и разговаривающая с котом-вегетарианцем. Хотелось бы как-то сузить. Не в жизни, конечно, а в кино.
1/17/2010 4:45:15 PM
Певшая от имени молчащих
Она родилась в бывшем Екатеринбурге, и родители назвали ее Екатериной, может быть, из духа противоречия, потому что город тогда носил имя одного из главных большевиков, виновных в убийстве царской семьи, – Якова Свердлова. И характер у нее был такой же – сплошной дух противоречия. Но так длинно – Екатериной – ее никто не звал, все – Катей.
И подписывалась она: Катя Яровая, хотя, наверное, ее поддразнивали как однофамилицу героини из знаменитой некогда пьесы Константина Тренева «Любовь Яровая». Но вряд ли бы Катя нашла общий язык с молодой учительницей, ставшей несгибаемой большевичкой: у Кати в отличие от нас, шестидесятников, уже не было иллюзий насчет «комиссаров в пыльных шлемах». А если бы ее муж, отец их единственной дочки, режиссер Валерий Рыбаков, и поставил эту пьесу, то, скорей всего, из авторской героики сделал бы нечто трагико-пародийное, как это сейчас повелось, хотя кто знает…
Себя она описывала с достаточным чувством самоиронии, едко, но гордо, независимо.
Некоторые поэты из Катиного поколения упражнялись в высокомерном стебе по поводу наивных иллюзий нашего поколения. Но у поколения Кати так же, как у нас, оказались свои разбитые иллюзии. Она надеялась, что как только не станет высмеянных ею ЦК, цензуры, однопартийной системы и социалистической экономики, то жизнь сразу волшебно переменится.
Свое поколение Катя называла поколением семидесятых. Они были из другого измерения, чем мы, шестидесятники, и в этом не виноваты. Они не пережили ни радости Победы, ни энтузиазма целинников, ни ошеломившей, но и обнадежившей многих речи Хрущева против Сталина, ни вспышки раскрепощения на фестивале молодежи, ни восторга при взлете Юрия Гагарина, ни бескорыстной романтики Братской ГЭС – первой гигантской стройки, где не работали заключенные, ни воодушевления тысяч слушателей поэзии на стадионах…
Семидесятники созревали в годы тошнотворной скуки, диссидентских процессов, оккупации Чехословакии, войны в Афганистане, параноидального выискивания цензурой малейших аллюзий. Мы успели прорваться в крепость соцреализма и вели там уличные бои, но для семидесятников крепостные ворота были накрепко заперты изнутри недремлющими стражниками.
Дух противоречия заставил Катю писать стихи, которые нельзя было напечатать, но их можно было спеть. И она взяла в руки гитару. Конечно, петь что хочется позволительно было только по квартирам. Возникло даже словечко «квартирник», означавшее концерт у кого-нибудь дома. Так, кстати, начинали как исполнители и Александр Галич, и Владимир Высоцкий, и Булат Окуджава, и Новелла Матвеева.
Авторские песни, не всегда совершенные, но царапающие сердце, постепенно пересиливали блатные песни и вагонные романсы своей искренней сопричастностью с теми, кто поет, а иногда эзоповской или прямой политизированностью. Гитары слышались в поездах и общежитиях, а у костров, на целине и в тайге, это было всенародное подполье на свежем воздухе. С ним никакая цензура ничего не могла поделать. В книге «И возвращается ветер…» Владимир Буковский, сидевший за инакомыслие, пишет: «И уж раз зашла речь о памятниках, то нужно еще поставить монумент человеку с гитарой. Где, в какой стране скверные любительские магнитофонные записи песенок под гитару будут тайно, под угрозой ареста распространяться в миллионах экземпляров?..»
Я люблю свою песню «Хотят ли русские войны?..» и никогда от нее не отрекусь, но она могла искренне звучать только тогда, когда и была написана, – до того, как мы гусеницами танков переехали надежды на социализм с человеческим лицом в Чехословакии, до бессмысленной войны в Афганистане… И мне, конечно, было горько услышать Катину песню, которую она спела перед ранеными «афганцами» в Узбекистане, перенеся мой рефрен из контекста «оттепели», в которой родилась песня, в ситуацию государственного нервозного агрессивничанья ценой человеческих жизней. Но я не обиделся на Катю, потому что у нее была не издевка, а боль. Она ведь написала: «Но зато я знаю, где душа, – Там, где боль от нашего прощанья». У нее был именно такой, может быть, единственно человечный подход к людям и вообще к жизни.
«Бросают их в десант, как пушечное мясо. Кто выживет – тому награды и почет. Пока мы тут сидим, пьем чай и точим лясы, Сороковая армия идет вперед! Идут обратно в цинковых гробах, В медалях, звездах, знаках, орденах. «Хотят ли русские войны? Спросите вы у тишины…»
Если так не написал я сам, спасибо, что это сделала она.
Лучшей политической песней Кати я считаю «Песню про мое поколение». Она не побоялась сказать своим ровесникам невесело упрекающую их правду о том, что они не смогли в удушающее безветрие наполнить паруса времени своими дыханиями. Она не побоялась пристыдить их за отсутствие энергии гражданского сопротивления. Она оказалась единственным поэтом, кто написал свое семидесятническое мучительное «Печально я гляжу на наше поколенье…» и обнаженной искренностью и мужеством оправдала само существование семидесятников.
Она рисковала, когда писала сатирические стихи о льстивом принятии Брежнева в Союз писателей за мемуары, накатанные за него, иронические реквиемы хоронимым друг за другом вождям, гневную песню о кровопролитии в Сумгаите…
В Литинститут на защиту диплома Катя пришла с гитарой и спела его. Но гитара, для которой она сочинила более трехсот песен, дававшая ей счастье петь и в наших, и в американских аудиториях, где у нее тоже нашлись настоящие друзья, все-таки не сумела защитить ее от тяжкой болезни. Друзья – и в России, и за рубежом – делали всё, чтобы ее спасти. «Мой круг друзей, спасительный мой круг…» Но спасти ее не удалось.
А гражданский и поэтический подвиг Кати Яровой в том, что она пела от имени молчащих.

Из антологии Евгения Евтушенко «Десять веков русской поэзии»
TOP 10 DVDs
Top 100 DVDs...
 
TOP 10 CDs
Top 100 CDs...