Когда играл Нейгауз, казалось - нет ничего естественнее - слышать музыку так, как он. Было бесценное свойство таланта: на эстраде ощущать себя, словно впервые открыл ноты и вольно музицируешь. Ничего вторичного, заученного. Редкое соединение свежести, легкости дыхания, горделивой вспыльчивости, благородства вкуса. Пленял аромат уходящей эпохи, высокая культура европейского воспитания. Особенно многое пересекалось в Шопене. И романтический тип артистизма, и природное фортепианное бельканто, и внутренняя гармоничность, пластика, изящество. Для меня школа Нейгауза была и осталась школой поиска. Он никогда не преподносил готовых истин. Осталось чудом, как, погружаясь в сотый раз вместе с учеником в сонату Шопена, он умел захлебнуться, поразиться до слез её красотой и услышать те озарения шопеновской мысли, которых прежде как бы не замечал. В общении с ним воспитывалось огромное уважение к культуре. Трудно было бы назвать его эрудитом-систематиком, берущим знания педантично и досконально. Его образованность была скорее следствием разнообразия устремлений, постоянного любопытства и какой-то разомкнутости к жизни. Знал он, помимо искусства, очень много, притом из самых разных областей и невольно втягивал всех нас в этот безбрежный мир. В нем жила душевная раскованность, независимость и способность сомневаться в себе, и в том, что называют бесспорным, единственно верным. Обезоруживающая его самоирония действовала на нас, учеников, сильнее любых проповедей о морали.

Вера ГОРНОСТАЕВА